Чтение онлайн

Между тем Свелтер, суетясь, указал няньке на кресло, к тыльной спинке которого была пришпилена крохотная бумажка с подсказкой: «Для челяди». Впрочем, такое кресло не стыдно было бы поставить хоть лорду Сепулкрейву – удобное, пышное, на пружинах. Единственное, пожалуй, неудобство для няньки – соседство с леди Гертрудой, что сидит слева от нее. Подойдя к указанному месту, старуха с тревогой посмотрела на герцогиню. Однако мать виновника торжества не выразила своего нерасположения к няньке, и та, облегченно вздохнув, опустилась в кресло. Кресло оказалось неожиданно низким – подбородок старухи находился теперь примерно на уровне столешницы. Рядом – еще одно кресло, неимоверно высокое. На кресле лежит подушка рубчатого бархата – для Титуса. Кресло специально сделано таким высоким, чтобы присутствующие могли ежесекундно видеть младенца Титуса Гроуна, будущего хозяина Горменгаста.

Справа от кресла с ребенком смирно сидит лорд Сепулкрейв. Его руки вяло покоятся на резных подлокотниках кресла, но глаза ободряюще смотрят на Фуксию, что устроилась на другом конце стола. Фуксия в этот момент смотрит на мать, и смотрит без особого одобрения. По правую и левую сторону от Фуксии расселись соответственно Альфред и Ирма Прунскваллеры. Доктору тоже откровенно скучно на церемонии. Он придирчиво осматривает гостей, ища, над кем бы посмеяться. Наконец эскулап увидел то, что искал – на голове одной из приглашенных дам слегка сбился в сторону парик из вороного конского волоса, открывая взору несколько жиденьких седых прядок. Доктор толкнул под столом колено Фуксии и взглядом указал на невнимательную гостью – оба, переглянувшись, радостно захихикали. Слева от госпожи Гертруды восседала Кора, справа от лорда Сепулкрейва – Кларисса.

Горят бесчисленные свечи, но даже они не в состоянии полностью разогнать полумрак. Пламя свечей играет на серебряной посуде и столовых приборах. Над столом уже колдует Свелтер – одетые в снежно-белые халаты поварята вносят бесчисленные блюда: тонко нарезанное пряное мясо, жареную дичь, рыбу, салаты и фрукты. Все это молниеносно расставляется на столе, и поварята опрометью бегут обратно в кухню за новой партией съестного. В углу неприметно устроился Барквентин – он может быть доволен собой, церемония идет как по маслу. Самое трудное – начать, а уж закончится все само собой.

Произнесены положенные слова, кое-какие речи еще впереди. Приглашенные жадно уничтожают плоды трудов Свелтера и его подчиненных. И есть этому причина – все знали, что на церемонии их ожидает поистине лукуллов пир, так что никто предусмотрительно не позавтракал, а особо жадные даже не стали накануне ужинать. К тому же Свелтер постарался на славу – все блюда столь аппетитно выглядят и издают такие дразнящие запахи, что слюна течет даже у сытых людей. Барквентин украдкой посмотрел на часы – пора. Кряхтя, старик поднялся с места и подошел к Титусу. Предстояло выполнить следующую часть Горменгастского ритуала. Осторожно взяв с подставки специально приготовленную фаянсовую вазу, Барквентин изо всей силы швырнул ее на пол. Потом нагнулся и стал собирать осколки, которые надлежало разложить в две кучки – одну к голове, другую в ногах Титуса. Посуду бьют обычно на счастье, осколки вазы по традиции символизировали счастье через разум и счастье через тело. После чего на пол полетела другая ваза – но уже бронзовая. Точная копия предыдущей, эта ваза, понятное дело, разбиться не должна. Посудина символизирует твердость и нерушимость Горменгаста, его традиций и законов.

Был на завтраке и еще один человек, хоть и не приглашенный официально. Конечно, им мог быть только Стирпайк. Поздно вечером накануне церемонии он пробрался в трапезную залу, забрался под стол, покрытый тяжелой скатертью, ниспадавшей почти до пола, и вбил в ножки стола по большому коварному гвоздю. Стирпайк знал, что делал – к каждому вбитому гвоздю он привязал веревку принесенной сетки, сплетенной из крученого шелка. И теперь бывший поваренок спокойно возлежал под столом в некоем подобии гамака и вслушивался в разговоры присутствующих. Конечно, никому и в голову не пришло бы нагнуться и заглянуть под стол. Вскоре Стирпайку надоело слушать слащавые пожелания и здравицы гостей, и он стал оглядывать торчащие со всех сторон ноги, стараясь угадать их хозяина. От нечего делать хитрец начал считать ступни и, закончив счет, не поверил своим глазам – ног было нечетное число. Пересчитав еще раз, он получил тот же самый результат. Что такое? Приглядевшись, Стирпайк чуть не расхохотался – «лишняя» нога принадлежала Фуксии. Вторую девочка просто поджала под себя.

Потом Стирпайк принялся вспоминать, как ухитрился первым пробраться сегодня в трапезную – отделавшись под благородным предлогом от Фуксии и няньки, он проскользнул в коридор, а оттуда – в комнату. Остальное было уже делом техники.

Впрочем, Стирпайк был недоволен – он жаждал подслушать нечто необычное, а гости, подвыпив, вообще замолчали – даже пожелания в адрес виновника торжества, и те стихли. Тишину нарушал только Барквентин, но он говорил приличествующие случаю слова, которые, Стирпайк был уверен, он вызубрил наизусть из старых книг. Изредка сверху доносилось тактичное покашливание (конечно, Ирма Прунскваллер) и скрип стула – то не сиделось Фуксии. Четверть часа спустя что-то недовольно забормотала герцогиня – что именно, Стирпайк так и не разобрал. При каждом бормотании леди Гертруды ступни госпожи Слэгг нервно скользили по полу. Стирпайку стало смешно. Взять бы, да дернуть няньку за ногу. То-то крику было бы. Но это, конечно, глупо – обнаружить себя ни в коем случае нельзя.

Убедившись, что ничего ценного он не услышит и что ждать до конца церемонии еще долго, Стирпайк повернулся на спину, закрыл глаза и принялся мысленно перебирать свои последние достижения. В самом деле, добивался он многого.

Интересно, сколько же они могут есть, чтобы насытиться? И сколько человек нужно, чтобы дочиста слопать приготовленное Свелтером? И этот Барквентин все болтает – голос у него ровный и скрипучий, даже в сон клонит. На улице, наверное, до сих пор идет дождь.

И Барквентина никто не слушает. Понятное дело – болтает разную ерунду. И еще впереди окончание церемонии – там болтовни, поди, не меньше. Ох, уморили. Интересно, о чем думают гости? Уж точно, что не о церемонии. Наверное у них своих дел полно. Хотя какие дела могут быть, к примеру, у теток? Впрочем, сидеть тут весь день все равно плохо…

Размышления Коры: «…ну и холод! Тоже нашли место для церемонии – будто нет других помещений. И руки, и ноги озябли. Интересно, холодно ли Клариссе? Ну разумеется, холодно. Ха-ха, и выскочка Гертруда мерзнет, чтоб ей вообще закоченеть. Что там поделывает Стирпайк? Нужно было пригласить и его – такой умный парень, всех за пояс заткнет… Вот и нам с Клариссой обещал по золотому трону. Конечно, троны будут, раз обещал. Вот тогда Гертруда попляшет. Вообще сживем со свету стерву. Мерзавка приблудная. Прилепилась к Горменгасту, а ведь в ее жилах ни капли нашей крови. Даже по лицу видно, что не наша. Так и сидит, потаскушка, волосы у нее цвета ржавчины. А фигура, фигура – ну точно крестьянка, коровница. Уж скорее бы получить власть. Тогда рассчитаемся. Кстати, что делать со Стирпайком? Может, выгнать взашей из замка? Для чего нам тут пройдохи? С другой стороны, он общается с нами почтительно, а верные и умные люди нужны всегда. Ох, не знаю. Впрочем, поживем – увидим. Наверное, просто поставим его на место. Всяк сверчок – знай свой шесток. Все-таки я – леди Кора Горменгастская. Вся власть должна принадлежать мне. Ну, частично сестре. Но мне – основная часть. А Барквентин-то разоряется, изощряется в пожеланиях. Впрочем, это его работа, как и работа повара – приготовить вкусные кушанья. Так, слегка поклонимся ему, нужно подбодрить, пусть готовит пожелания и для меня. И что он ходит с клюкой? Словно болван какой… А наши-то, наши хороши. Сепулкрейв вообще теперь не в себе, да и сидит, как пугало огородное. О Гертруде молчу. Фуксия – тот еще фрукт. Опухла от ничегонеделания, но хоть бы раз зашла к нам спросить совета. Небось, мамаша настропалила ее против нас. Ничего, скоро я до них доберусь. Доктор почти уснул. И правильно, что тут интересного? Мы будем задавать куда более веселые пиры. Свелтер пропал – видимо, счел свою миссию исчерпанной. Никто ничего не замечает. Никто, кроме Стирпайка. Вот ему палец в рот не клади. Что ни говори, его нужно держать возле себя…».

Размышления Альфреда Прунскваллера: «…черт его знает, что может случиться. Конечно, я вкатил герцогу солидную дозу успокоительного. Теперь только через пять часов заряжать его очередной порцией. Но это, конечно, не выход – не будешь же его поддерживать инъекциями всю оставшуюся жизнь. Вон, уже рот нехорошо подергивается. Вот она, наша врачебная доля – возись с ними… Случится что – сразу доктор виноват. Нужно винить родителей лорда Сепулкрейва, что их сынок уродился таким бирюком. Чего ему не хватало? Денег – куры не клюют, быт налажен, слуги послушны, наследник родился, в конце концов. И, тем не менее, ходил мрачнее тучи. В чем причина? От меланхолии до умопомешательства – один шаг. Птицей, видите ли, хочет быть! Кстати, почему филином? Или совой – кто там ухает по ночам?.. Что ни говори, а нужно выписать еще успокоительного, да подольше. Что сумею, то сделаю. Хорошо хоть, что на Фуксию положиться можно. Как убивается, бедняжка, по отцу. В таком возрасте, когда формируется характер, все возможно. На кого еще опереться, как не на Фуксию? От Ирмы проку мало – глупа, словно курица. Остается, правда, Стирпайк. Но с ним каши не сваришь – парень себе на уме. Странный какой-то, скользкий. Есть в нем что-то злое, а вот что – не пойму. Определенно, в Стирпайке есть червоточина… То набивался мне в ученики, а теперь нос воротит от работы, словно голубых кровей. Сукин сын, больше он никто. Ну ладно, что с дерьмом возиться. Хотя ум у него живой, острый – этого не отнимешь. Зря я его так ругаю – что просишь его сделать, он сделает. И потом, кто из нас не индивидуалист? Вот то-то и оно. Итак, Фуксия и отчасти Стирпайк – вот твоя опора, Альфред. Только бы его сиятельство на церемонии чего не выкинул, а там уж разберемся. Вколем ему сколько нужно успокоительного. Пусть тогда прыгает. И все-таки, из-за книг казниться не стоит. Книги – дело наживное…».

Размышления Фуксии: «…Боже правый, за что ты покарал отца? Он же сроду мухи не обидел… А лицо-то, лицо! Хорошо хоть, что доктор сделал ему укол. Лицо – как маска… И все-таки ты не должна вешать нос, иначе дело станет совсем дрянь. Нельзя показывать другим, что тебе больно. У нас же народ такой – радуются твоему горю. Только няньке и доктору можно доверять. И все-таки: что произошло с отцом? Скорее бы закончилась чертова церемония. Сводила бы отца на улицу, к Кремневой башне. Подышал бы свежим воздухом. Может, собрать ему какие другие книги, что есть в замке? Сейчас отца нужно защищать особо. Боже, ради отца я пожертвовала бы всем. Даже своими камушками, так похожими на притаившихся лягушек. И сухие папоротники отдала бы. Я бы разыскала книги и читала бы их отцу вслух – только бы его лицо не было бы таким грустным. А доктор Прунскваллер-то скучает. И есть отчего – эта старая развалина, Барквентин, всех сведет с ума своим скрипучим голосом. Скорее бы все закончилось…».

Время шло, снаружи шумел дождь, а Барквентин все говорил и говорил ничего не значащие напыщенные слова. Присутствующие одобрительно качали головами и говорили нечто похожее, а в душе каждому хотелось, чтобы ритуал поскорее закончился. Погода на улице плохая, в дожди хочется спать, а после сытной еды – в особенности. Даже доктор – пересмешник и весельчак – приуныл. Что делать – приличие обязывает быть терпеливым.

Размышления Ирмы Прунскваллер: «…Интересно было бы узнать, как сильно я похорошела, проведя почти полдня в ванне. У меня такая нежная кожа, лебединая шея. Если бы только нос не был так сильно заострен… И очки, ох уж эти очки. И все-таки я невероятно красива, в самом деле. И еще у меня исключительно красивый почерк. Кто еще умеет так красиво выводить буквы, хотела бы я знать. То-то и оно. К тому же я еще девушка. Ох, и повезет тому, кому суждено будет… суждено будет… Как там, в книге, написано? А, вспомнила – „сорвать цветок моей девственности“. Жаль только, что в Горменгасте мало достойных и внимательных мужчин. Внимательных вообще нет – разве только Стирпайк… Да, Стирпайк из молодых, да ранних. Так посматривает на меня. Будь он чуток постарше, мы бы… Впрочем, о чем я думаю, что за мысли! И все же… Надо отдать ему должное – в женщинах он разбирается. Такие комплименты делает – дух захватывает. Я всю жизнь была такой чистюлей, так заботилась о себе, и для чего? Вот судьба злодейка – ей, видите ли, угодно, чтобы я до сих пор оставалась в девушках. Чего ради? Всего в Горменгасте вдосталь, а вот настоящие мужчины в дефиците. Живем с Альфредом бок о бок, а словом перемолвиться не можем. Только начинаешь что ему говорить, тотчас начинает зевать или перебивает. Ах, он и сейчас закрывает глаза. Вот видела бы покойная матушка, как нетактично ведет себя сынок на торжестве! А остальные приглашенные – тоже хороши! Все заняты собой, на меня никто и не смотрит. Ну, с женщинами-то все понятно – завидуют. А вот мужики… Им бы глаза налить и пошептать непристойности дамам, имевшим несчастье расположиться с ними по соседству. Даже хорошо, что не обращают на меня внимания – а то несли бы всякую чушь. Я все-таки обладаю утонченным вкусом, не побоюсь об этом даже вслух заявить. И потому не пристало мне выслушивать всякие гадости… Пусть местные кошелки их выслушивают. Нет настоящих мужчин – и не надо, походим в девках. Во всяком случае, моя весна еще придет. Пожалуй, Стирпайк – единственная подходящая кандидатура… В самом деле, как я раньше не сообразила… Альфред же предупреждал, что не сможет быть завтра к ужину. Напишу записку Стирпайку, приглашу его поужинать со мной. Кстати, он-то сумеет оценить мой почерк по достоинству. Итак, решено…».