Чтение онлайн

Мериптах затравленно кивнул.

— Но ты ещё продолжаешь спрашивать себя, что же тут не так. А всё так! Просто этим образцам полторы тысячи лет. Да, иной раз предъявленные видения древней родины удивительнее, чем рассказы о дальних, совершенно невообразимых странах своего времени, и сильнее тревожат душу. Такого Египта, который ты видишь, сейчас нет. Храмы заброшены и заросли ивняком, могилы разграблены и засыпаны песком. Но всё это произошло не в правление Авариса, как ты, наверное, не раз слышал. Мы уже явились в страну распада и запустения. Пирамиды Хуфу и Хафра возвышались в основании дельты, но нигде в округе, ни в Нижнем ни в Верхнем царстве, нельзя было сыскать даже отдалённых потомков тех мастеров, что были способны на такие усилия и достижения. Ремесленники бледного, полурассыпанного царства мастерили мелкие поделки. Тут множество жанровых статуэток. Господин со своими слугами на рыбной ловле. Домашние рабы пекут хлеб. Изощрялись в изготовлении бесчисленных ритуальных статуй. Их цари строили свои маленькие смешные пирамиды даже не из камня, а из кирпича-сырца. «Вечные» сооружения не стоит возводить из самого хрупкого из известных материалов. Фараон, носивший имя Аменемхета Третьего, по дошедшим глухим слухам, возвёл себе погребальный дом под названием «Лабиринт», не уступающий сооружениям царства древних предков, но от него не осталось ничего, кроме слухов и нескольких маленьких пекторалей с именами. Думаю, твой фиванский дядя-жрец не без значения брал себе это имя. Возрождение древнего величия страны было его мучительной мечтой. Египет, доставшийся нам, тосковал и метался. То тяготел к утяжелённым формам прошлого, к гармоничному покою, слитности духа и тела — посмотри на статуи в тех рядах. То впадал в недоверие к окружающему миру, в пасмурные предчувствия — поверни голову направо и всмотрись. Вряд ли тебе давали прочесть «Беседу души и флейты» или «Песнь корабельщика, плывущего из страны Запада». Цари той норы уже не были царями вечности. Эти мелкие, болезненные люди мечтали закрепить в камне свои несчастные, неповторимые черты, потому среди царских статуй последних династий столько уродцев. Не было ни единой школы, ни единых правил, каждый ном мечтал и страшился самостоятельно. Царство шаталось, и всем своим трепетом вопияло — приди, возьми меня и укрепи. Впрочем, мне не нужно было бы приводить тебя сюда, я мог бы просто напомнить тебе дворец князя Бакенсети. Это безвольное и бессмысленное скопище вещей, картин и людей. Всё несоразмерно, всё неуместно. Там было пять стилей, десять династий, и ничего во главе. В известном смысле, нынешний Мемфис — это такой же склад старых вещей, как и здешнее собрание. Единственное отличие — там среди образцов затесались люди с грязнотцой своей повседневной жизни.

Нынешние же фиванцы просто солдафоны и скопидомы. Мне доставляют сведения об усилиях верховного жреца Аменемхета и генерала Яхмоса. Это смехотворно. Первый пристраивает новые колоннады к запустелым храмам и думает, что оживляет и обновляет дух старины; второй заставляет маршировать колонны запуганных крестьян и думает, что возрождает египетскую армию.

Проходя анфиладою частично крытых дворов, Апоп и мальчик видели десятки склонённых потных спин и слышали стук десятков молотков. Кто-то в серебряном набедреннике кланялся им, кто-то взвывал под тяжестью съехавшей на ногу плиты, умаявшиеся отдыхали в ближайшей тени. Присыпанные белой пылью, приваленные спиной к стене, они лежали неподвижнее переломившихся статуй. Единственное, чем эта картина отличалась (кроме масштаба) от картины работы в обычных храмовых или княжеских мастерских — отсутствием любого надсмотра. Нигде не маячила фигура коршуна-писца, не мелькала безжалостная палка.

— И кормят их каждый день, а это лишь подмастерья, — сказал Апоп, что-то прочтя во взгляде мальчика.

Мериптах ничего не ответил, лишь продолжил вертеть обалделой головой. Разнообразие и количество увиденного окутывали сознание, как белая пыль эту часть города.

— Я забыл спросить: тебе приходилось когда-нибудь наблюдать, как работают резчики по камню? Птахотеп, я думаю, держал же хотя бы мастерскую для изготовления погребальных стел.

— Мне приходилось делать травяные кисточки, которыми расписывают рельеф. Вместе с друзьями.

Они вошли в очередной двор. Он был особенно велик, и повсюду были что-то делающие люди.

— Это сердце моего Египта. Ты уже видел и, надеюсь, понял смысл того, что я тебе показывал. Как над примитивной, окаменевшей древностью Ура и Лагаша возносится живая, цветущая ветвь Ашшура. И ты увидел другое тоже: мощь старых египетских династий, создавших непревзойдённое в духе и камне, и измельчание, суету последующих правителей. Я отобрал только самые большие примеры. Есть десятки других царств и тысячи других примеров. Много общих мест, много различий. Но эти разговоры могут быть бесконечны. Я хочу сейчас видеть только эти речные царства. Воды Нила и Евфрата с хищным другом его Тигром текут навстречу друг другу. Но не только воды их, но и времена. Ашшур растёт, Египет рушится. Можно сказать какую-нибудь глупость, вроде — проходит время одного царства, приходит время другого. Так было всегда, и так будет вовеки. Кто-то стаскивает камни, чтобы воздвигнуть, а кто-то разваливает постройку. Такой вывод просто поражение и позор ума. Здесь, — царь обвёл большими руками двор, — я решил вырастить опровержение такому мыслителю.

Они прошли вглубь. Мериптах не видел пока ничего особенного вокруг себя. Опять высекают борозды в камне каменотёсы, бегают мальчишки с кувшинами. Колышутся опахала над кем-то важным.

— Я велел собрать со всей страны сообразительных детей, выучить их традиционным старым навыкам и возродить через это саму древнюю манеру мыслить. Вернуть Египту Египет.

И тем единственным путём, который можно признать достоверным. Посмотри, так работали мастера первых династий. Тогда применялись две главные техники: барельеф и врезанный рельеф с углублённым контуром. Разница простая: в первом случае всё, что вокруг фигуры, стёсывалось — вот эти «Погонщики ослов»; а во втором этот фон оставался нетронутым — прямо рядом стоит «Перегон скота через реку». Но в обоих случаях мастера первых династий полностью оставляли свои фигуры в плоскости, они почти не выступали вовне.

Мериптах уже перестал слушать и воспринимать. Он просто стоял рядом с говорящим царём, шёл вслед за говорящим царём, поворачивал голову к говорящему царю, когда тот опускал ему тяжёлую руку на плечо, и старался изобразить на лице внимание.

Войдя в один из дворов, Мериптах вдруг очнулся. Он внезапно почувствовал себя великаном. Человеком-колоссом, воздвигнутым посреди низкорослого города.

— Осторожно, Мериптах, не раздави чего-нибудь.

Это было нелишнее предупреждение. Весь выровненный тщательно двор был заставлен крохотными, хрупкими зданиями, храмами, дворцами, изваяниями. Несмотря на свои скарабейные размеры, они восхищали глаз неожиданной стройностью форм, смелым охватом пространств, гармоничными сочетаниями друг с другом.

Создатели всего этого микроскопического чуда стояли в сторонке, опустив руки вдоль грязных передников и тихо отчихиваясь от забившейся в ноздри пыли. Одного царь подозвал. Тот, перебирая, как цапля, длинными коричневыми ногами, опустился с храмовой площади на дворцовый двор.

— Этого я ещё не видел, что это?

Молодой взволнованный человек, шмыгая носом и настороженно улыбаясь, объяснил, что он построил здание храма... Эти колоннады выведены таким образом... Главный неф будет больше, чем принято, а пилоны...

— Чей это храм? — мягко спросил царь.

Глаза архитектора забегали.

— Сета, Сета...

Апоп повернулся к Мериптаху:

— Как же, Сета... Но это пусть. Какой размах и какая естественность линий. Если это воплотить в большом камне, то может возникнуть эпоха, достойная сравниться с древностью.

— Для чего тебе этот засов? — поинтересовался Хека у Воталу.

Хирургу этот вопрос был неприятен, и он попытался перевести разговор на другую тему. Спросил, с какой целью посетила его вчера черноволосая Бесора.

Мастеру запахов в свою очередь чем-то неугодна была тема этого визита, и он гнул своё:

— Ты что же это, боишься меня? Боишься, что я проникну к тебе ночью?

Воталу недовольно помотал большой головой.

— На двери, что ведёт в лес, тоже засов. — Сетмос хекнул.

Сам ли великий исследователь женского тела додумался до этого, или его предшественник решил, что неплохо бы иметь какую-нибудь защиту от того женского леса, который вроде бы мирно греется в лучах жаркого солнца, но меняется по ночам, и вообще таит в себе тайн, надо думать, немало, и не всегда приятных.

Воталу был человек науки, искатель истины, а такой не способен к лукавой уклончивости. Да, сказал он неохотно, женский лес и ему представляется несвободным от мятежных невидимых завихрений и настроений, непонятных мужскому уму. В определённые периоды года стволы и ветви сотрясает передающееся, заразное волнение, слышатся жутковатые хоры в разных частях леса, так стаи шакалов приветствуют полную луну. Это лишний раз доказывает опасную близость женской природы природе животной. Его, Воталу, героическая кровавая работа одной из целей имеет как раз извлечение из женской сути самой заковыристой колючки. И он уже почти достиг цели. Женщины, выжившие после его операций, никогда не присоединяются к сезонным бдениям в лесных дебрях. Они становятся чисты и мягки, словно расстались с демоном. И никакой другой лекарь, не говоря уж про заклинателей и магов, не способен ни на что подобное. А если и способен, то его успех временный, на день, на два. Победа же ножа над женским мраком полная и окончательная. Но дело в том, что, несмотря на всё его искусство, старательность и немалые хирургические успехи, в женском лесу он пользуется самой неприятной славой.

— И что же, были случаи, когда мучительно бдящие по ночам жёны города врывались в научные помещения и совершали со жрецами истины насильственные соития?

Нет, о таком Воталу не помнил. Да и само соитие в принципе невозможно, в каком бы состоянии озверелого желания женщины ни пребывали. Ведь сюда, в лесные павильоны, посылают трудиться лишь кастратов. И это не способ оградить женщин, как это бывает во всех прочих пошлых гаремах мелких царьков, а наоборот, это защита для них, учёных мужей, дабы оградить их занятия от всякого ночного посягновения.