Чтение онлайн

— Жрецы ваших храмов тешат себя такими мыслями. Приятно ощущать себя и возвышенным, и благонамеренным. Приятно стоять на горе знаний и ещё более приятно, глядя на серые толпы простого люда, копошащиеся вокруг этой горы, говорить себе, что только ради них несёшь бремя просвещённости. Оставляешь в одном своём сердце кипеть огонь, который мог бы обжечь их монотонно стучащие в такт тупой работе сердца. Хотя, что они там хранят, эти жрецы? Замеры подъёма нильской воды за две тысячи лет, приблизительные предсказания солнечных затмений, собрание дурных присловий и заговоров на случай желудочной колики. И это передаётся с благоговением от поколения к поколению служителей. Это знание никак миру повредить не может, даже будучи открыто полностью и каждому ремесленнику. Будучи открыто, оно повредит не народу, но жрецам, ибо они останутся голыми. Самые циничные и умные давно уже поняли, что обладают не знанием, а властью, и спокойно довольствуются таким положением. Только власть их замешена не на силе, а на тайне. Они ещё бездушнее, чем обычные гробокопатели, разорители погребений. Они умудряются питаться дарами могил, не вскрывая их, не рискуя быть наказанными и даже получая почести своей святости.

— Таков мой дядя Аменемхет?

— Твой дядя умнее и честнее большинства своих собратьев. Таких, как хитрый трус и предатель Птахотеп, например. Аменемхет никогда не выдал бы тебя мне. Он защищал бы тебя до последней возможности.

— А если бы не смог защитить?

— Он бы тебя убил. Я готов даже поверить в то, что он верит в своего Амона. Но при этом и использует, как умный, расчётливый раб использует своего беспечного хозяина. Амон, не ведая того, работает на него, плавая по небесам на своей ладье. Ты смотришь на меня такими широкими глазами, что я начинаю думать, будто сообщаю тебе небывалые, только что открытые истины, а между тем всё это банально, скучно. Всей этой нудной суете вокруг пилонов тысячи лет. То правит Птах, то Амон обнявшись с Ра и не боясь обжечься в этом объятии... И это не конец, далее явится ещё кто-нибудь и выгонит Амона с ладьи. А гимны будут бубниться, и кровь жертв будет течь, Нил за Нилом.

Апоп взял с подставки, что была тут же подле доски с вычислениями, кувшин с водой и отпил. Предложил Мериптаху. Тот скованно отказался, как бы придавленный плитами только что сделанных признаний. Не то чтобы он никогда и нигде не слыхивал ни единого слова по этому поводу. По обрывкам разговоров князя Бакенсети, злым словесным огрызкам, что падали под ноги толпящегося народа во время какого-нибудь особенно пышного храмового шествия, он мог заключить, что обитает где-то на горизонте жизни ядовитая мыслишка о гнили, скрывающейся за божественной позолотой. Но её легко смывала широкая волна пьянящей радости и ощущения добродетельной причастности к божественному величию при вхождении в храм.

Поглядев на капли, что упали в пыль под ногами из опорожнённого кувшина, царь вернулся мыслью к образу песчаного города:

— Ты слушаешь меня, Мериптах? Ладно, не надо слишком уж убиваться из-за моих разоблачений жреческой шайки. Это малая часть той скорлупы, с которой твоей душе предстоит расстаться при рождении к подлинной жизни. Помнишь, что я говорил тебе о водоносе, поливающем песчаную постройку? Ты пожалел постройку, а надобно было пожалеть воду! Ибо пески мира бесконечны и бесконечно косны. Воды, благодатной воды же истинного знания так мало. Что стоит один бурдюк против бескрайней и раскалённой пустыни!

— Один бурдюк, — сомнамбулически повторил Мериптах.

— Только не думай, что ты уже осушил его до дна, — усмехнулся Апоп. — Там ещё много приятных и горьких глотков. И самый пьянящий... Я хотел сказать «на дне», но язык в этом месте, верно служа, начинает обманывать. Разумеется, то, к чему мы подойдём со временем, лежит, конечно, не на дне.

— На вершине?

— Нет. Вершина хороша для глаза. Для глаза, взирающего с вершины. То, что я имею в виду, скрыто, оно в глубине. В сердце.

— В сердце, — опять почти бездумно повторил Мериптах.

— Да, но сейчас ещё немного рано говорить об этом. Мне нужно рассказать тебе ещё о многом, прежде чем ты станешь способен воспринять главное.

Сказав это, Апоп вышел из беседки и двинулся сквозь сад, решительно двигая мощными икрастыми ногами. Мимо геометрических бассейнов, мимо каменных небес. К длинному, высокому зданию с выпуклой крышей.

— Что это? — потрясённо спросил мальчик.

Они стояли под сводами огромного зала. Сквозь многочисленные высокие узкие окна в стенах текли потоки рассеянного света, заливая широкие столы, заваленные папирусными свитками и вощёными досками. И стоящие вдоль стен деревянные полки с горами всё тех же свитков, досок и глиняных таблиц. Сразу вслед за появлением царя и его гостя сидевшие за столами люди в синих, жёлтых и белых одеждах молча поднялись и, не оглядываясь, удалились к противоположному выходу. В воздухе, становившемся постепенно всё более гулким, были слышны шарканье подошв и покашливание.

— Это библиотека? Почему они ушли?

— Чтобы нам не мешать.

Мериптах повертел головой, неуверенно улыбаясь. Когда потные скульпторы прямо в его присутствии выбивали зубилом и молотом черты человека из мёртвого камня, когда толпы извивающихся всем телом флейтистов окутывали его липкими мелодиями, это не так льстило, как покорно-организованная ретирада библиотечных молчальников. В этом была непонятная торжественность. И он чувствовал, что это внимание адресовано не только царю, но и в какой-то степени ему.

— Да, Мериптах, это библиотека. Главная библиотека города и царства. То, что ты видел во дворце — просто этажерка с любимыми книгами. Камень, обожжённая глина, папирус, бронза, кость, дерево, — идя вдоль полок, говорил Апоп, — все они по-разному умеют хранить человеческие слова. Самой длинной человеческой жизни не хватит, чтобы прочесть всё, что здесь собрано. И не на всё надо тратить время.

Царь остановился и остановил свою речь. Ему не нравилось, как она началась. Тяжёлый взгляд, пройдясь по залу и словно бы напитавшись тяжестью собранного здесь знания, остановился на мальчике. У того даже чуть подкосились ноги под весом этого внимания.

— Мир стар, Мериптах, — неожиданно изменившимся голосом сказал Апоп. — Мир подобен древнему старику, всё попробовавшему в этой жизни. Он иногда даже не помнит, что именно с ним случалось, и по второму, по третьему разу берётся за то, за что уже брался. Когда-то ведь не было ни больших городов, ни храмов, ни каналов... — Апоп вздохнул и задумался.

— Да, десять миллионов лет назад не было ничего. Только тьма и океан. А потом появился холм Бен-Бен, — осторожно прошептал Мериптах. Гулкий, пустой воздух по своей воле увеличил значение этих слов.

Царь растянул рот в брезгливой гримасе:

— Это всё ваши здешние сказки. Есть и сказки других мест, я не о том. Существуют многочисленные жреческие своды, где перечислены все правители страны всех династий от самого начала, и если верить им, то египтяне владеют страной уже тридцать шесть тысяч лет. Впрочем, есть и такое мнение, что власти этой не более шести тысяч лет. Не будем слишком доверяться ни тем ни другим. Одно несомненно, когда-то люди и в Черной Земле, и в других странах жили как животные, питались тем, что удавалось собрать в лесу и поймать в реке. Спали в звериных норах и не покрывали свои чресла. Так и сейчас живут многие племена в лесах южнее Фив и в горах севернее страны Ахияву, да и горцы Загроса недалеко от них ушли. Очень часто в таких племенах правили женщины, что ныне вообразить очень трудно, даже человеку с воображением. Ты понимаешь, что я говорю, Мериптах?

— Женщины-цари?

— И даже женщины-воины. На чём держалась их власть? Род вёлся от женщины, она была матерь своего племени, единственный источник, из которого оно пополняется. Для чего живёт мужчина, было непонятно. Он охотился, отпугивал зверей и неприятелей. Но то же самое могли делать и молодые, сильные женщины. Однако мужчина не мог сделать того, что могли они — родить. Людям долго не приходило в голову, что есть связь между соитием сегодня и рождением младенца спустя многие месяцы. Как животные, люди не знали отцовства, а одно лишь материнство. И даже когда ум человеческий дознался до причины рождения, власть женщины лишь пошатнулась, но устояла, ибо она продолжала обладать тайной - от какого именно мужчины родился у неё ребёнок. Или изображать, что обладает, и этим держать племя в подчинении. Многомужество и поныне встречается то там, то здесь, и даже среди просвещённых народов. Самый живучий из древних обычаев.