Чтение онлайн

Наконец Нина отпускает мою руку и делает шаг назад. Я свешиваю дрожащие ноги с кровати и сажусь. Лодыжку оттягивает какая-то тяжесть. Поднимаю ногу и вижу металлическую скобу с пристегнутой к ней цепью.

— Что… что ты со мной сделала? — спрашиваю я в ужасе.

— Я могу спросить у тебя то же самое, — отвечает она.

— Нина, ты меня пугаешь. Зачем все это?

Она пожимает плечами с ледяной улыбкой.

— Можешь сама выбрать причину. Их более чем достаточно.

Так что ей известно?

Два года назад

С удовольствием наблюдаю, как испуганно забегали глаза моей матери. Она в панике осматривает спальню, пытаясь понять, что изменилось с тех пор, как она была здесь десять дней назад, до того как все началось. Мебель я трогать не стала, а вот все приятные мелочи, ее любимые вещи убрала — заключенным их иметь не полагается. В перламутровой шкатулке на туалетном столике больше нет украшений, в сумочке — косметики, в комоде — трусов, в шкафу — туфель. Все эти «радостные открытия» ей предстоит совершить позже, а сейчас я наслаждаюсь ее реакцией, и она сполна окупает все мои усилия и затраты нескольких последних недель.

Я заказала новые ударопрочные окна с тройным остеклением для лестничной площадки, ванной и спальни. Кроме них, плотник установил здесь крепкие ставни, которые пропускают солнечный свет, но не позволяют заглянуть в комнату с улицы. Нанятый рабочий, к счастью, не задавал вопросов, когда я попросила вставить в центр пола стальную балку и приварить к ней металлическое кольцо. За него я цепляю цепь, заказанную на немецком сайте для любителей БДСМ. Женщине, устанавливавшей звукоизоляцию, я наврала, что у меня сын-барабанщик и ему нужно практиковаться дома.

Впервые я дала Мэгги моксидогрель, препарат, которым она травила меня после родов, в ночь перед началом строительных работ. Учитывая, что срок годности, указанный на упаковке, истек примерно тринадцать лет назад, сначала я сама приняла одну таблетку. Меня вырубило на весь вечер, и тогда я поняла, что он все еще действует. До окончания работ я держала ее под препаратом запертой в подвале. Надела на нее подгузники для взрослых, чтобы не возиться с простынями. Установила будильник на телефоне, чтобы раз в восемь часов, когда она возвращалась в сознание, давать ей пить, кормить с ложечки детским питанием и снова накачивать лекарством.

Сначала я позвонила ей на работу в больницу и сообщила, что у нее тяжелый грипп. Когда двое ее коллег без предупреждения заявились к нам с домашним бульоном и букетом цветов, пришлось соврать, будто ее только что забрали в больницу с подозрением на инсульт. Потом «анализы показали», что у нее началась сосудистая деменция, и коллеги больше ее уже никогда не видели и не слышали.

Через какое-то время я сообщила в больницу и вездесущей Элси по соседству, что Мэгги забрала к себе ее сестра Дженнифер, живущая в Девоне. Дженнифер я наврала про тот же диагноз и со слезами на глазах объяснила, что у меня нет иного выбора, кроме как поместить Мэгги в дом престарелых.

Когда строительные работы были закончены, пришло время переместить маму наверх, в комнату, где ей предстоит провести остаток жизни. С огромным трудом я втащила ее бессознательное тело на третий этаж и стала ждать, когда она очнется.

Естественно, у меня были и другие варианты. После ночи тех чудовищных открытий я могла бы просто уйти от нее, ничего не сказав, обратиться в полицию или убить. Видит бог, я склонялась к последнему и уже решила, что похороню ее рядом с отцом, которого она у меня отняла. Но, несмотря на всю ненависть, я не смогла этого сделать. Я не такая, как она. Не убийца.

В конце концов я решила отрезать ее от всего, что она любит: от работы, коллег, друзей, свободы, дома и материнства. Я хочу, чтобы все это находилось в поле ее зрения — и в то же время вне досягаемости.

Каждый раз, когда меня начинает мучить совесть — а это происходит постоянно, — я вспоминаю, как обнаружила проломленный череп отца. Его смерть была жестокой и быстрой; ее будет долгой и мучительной. Она сполна заплатит за то, что отняла у меня отца и сына.

Два года назад

Наверное, именно так и происходит паническая атака: дыхание сбивается, кожа горит. К горлу подступает тошнота, но я не могу вдохнуть достаточно глубоко, чтобы меня вырвало.

Даже несмотря на изнуряющую головную боль, затуманивающую сознание, я понимаю, что Нине, скорее всего, стала известна одна из тайн, которую я скрывала большую часть ее жизни. Судя по тому, как нарочито она упомянула моксидогрель, ей удалось собрать воедино воспоминания прошлого и понять, что я держала ее в отключке при помощи этого препарата. Но осознает ли она почему? Я не смогу защитить себя, пока не пойму, как много она знает. И открывать ей глаза на печальные события прошлого я не хочу из боязни, что она, с ее извращенным сознанием, обернет правду против меня. Если я раскрою все карты, хрупкое равновесие последних лет может пошатнуться. Я не хочу собственными руками уничтожить то, что люблю больше всего на свете.

Мне надо выйти отсюда, надо проветрить голову и собраться с мыслями. Когда я встаю, Нина не пытается меня остановить, напротив — смотрит с насмешливым любопытством. Я опираюсь руками о прикроватную тумбочку и делаю несколько шагов, держась за стену. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть ей в глаза; вокруг все плывет.

Осторожно подхожу к двери и поворачиваю ручку. Не заперто. Но едва я поднимаю ногу, чтобы переступить порог, цепь натягивается, не пуская меня дальше. Я дергаю, и скоба больно царапает кожу. Наклоняюсь, чтобы разомкнуть замок, — он не подается.

Когда я, поверженная, возвращаюсь на кровать, Нина смотрит на меня взглядом победителя. Если она сказала правду про то, что держала меня в бессознательном состоянии с помощью моксидогреля, — значит, нашла остатки препарата среди пустых упаковок в чемодане, спрятанном в подвале. Больше взять его негде. Проклинаю себя за то, что не выбросила коробки много лет назад, вместе с одеждой Алистера и другими уликами. Поначалу я планировала отнести чемодан на помойку, но потом забыла. Лишь собственной глупостью и неосмотрительностью я могу объяснить то, что оставила все эти мрачные тайны в одном месте, в нескольких метрах от человека, с которым они непосредственно связаны. И в конце концов Нина нашла эти улики моих материнских провалов.

— Я делала это ради тебя, — говорю я.

— Что именно?

— Все.

— Если можно, поподробнее. Мне просто любопытно: ты имеешь в виду выкидыш? Или сказки про мертворожденную дочь, которая на самом деле была здоровым сыном, сданным тобой в детдом? Или препарат, которым ты меня пичкала и который вызвал у меня бесплодие? Или убийство моего отца, от имени которого ты потом каждый год присылала мне по одной открытке? Что именно из всего этого ты сделала ради меня?

Вот черт, она знает почти все…