Чтение онлайн

Чугунная сила разворота жмет меня, отбрасывает к правому борту, пальцы прыгают, ловят рукоятку газа. «Только не сразу, сразу вперед нельзя, чтобы не заглох, — удерживаю я себя. — Сначала винт…»

— Спокой!.. — И окрик командира теряется в обвальном грохоте мотора.

Перед стеклами, наискось, сливаясь в полосы, летит, кружится земля. «О-о! До беды рукой!..» Резкий бросок, тугие толчки, темнота, а потом разом в темноте — яркая россыпь цифр, стрелок, кружков фосфоресцирующих приборов, зеленой мухой бьется на кружке компаса силуэтик самолета. «Облака! Только бы…» — вжимаюсь я в сиденье, а к горлу — сухой, удушливый комок, и обжигает спину струя холодного пота…

Винт на клочья рубит сырые, тяжелые облака и разбрасывает ошметки слякоти, которая, мгновенно замерзает на стеклах блинчиками льда.

— Не видишь? — вздрагиваю я от окрика. — Обмерзаем! Спирт!

«Ах, да! Что же это я…» Головка переключателя несколько раз, как живая, выскальзывает из-под рук.

— Включено!

Где-то под полом с визгами начинает качать спиртовой насос, со стекол в кабину тянет парами ректификата, медленно, по дуге, сдвигаются примерзшие щетки «дворников».

Тук-тук-тук!.. — раздается вкрадчивый стук снаружи кабины, от которого у меня по спине тянет морозом. «А! Льдинки с винта, спиртом смыло… — догадываюсь. — Это ничего…» Т-трах! — ударяет что-то грубо с хвоста, машина вздрагивает и начинает биться, как в ознобе. Я ловлю прыгающий перед грудью штурвал и мельком, сбоку, вижу бледное, изменившееся лицо командира, губы его беззвучно шевелятся, в руках бьется колонка штурвала.

— Бафтинг! Р-рули обледенели! — вибрирует в наушниках его голос. — Д-держи п-педали! Т-троса пор-рвет!..

В подошвы унтов — упругие удары подножек, дрожь штурвала в руках, и, как собственное тело, болезненно ощущаю тяжелую неповоротливость обледенелой машины: «Еще несколько минут выдержит, а потом сорвется, штопорнет!..»

— Убрать подогрев карбюратора! — без радио, перекрывая моторный грохот, кричит командир.

«Невозможно!.. — вспыхивает у меня в сознании, удерживаю руку на зеленом рычаге. — Карбюратор обледенеет, двигатель заглохнет…»

— Живо, твою!..

От порции холодного воздуха мотор взвывает, напрягая остаток мощности, и дергает отяжелевшую машину вверх, к неяркому туманному свету, который пробивается сквозь облака.

«Батюшки мои! Выскочили!» — проходит у меня по груди теплая ласковая волна. Биплан еще несколько раз зарывается в облака и начинает медленно уходить вверх. Вместе с нами из-за облачного горизонта появляется солнечный диск, поднимается, а потом останавливается, повисает над консолью верхнего крыла, белого от инея. Из-под брюха биплана отделяется крестообразная тень, падает вниз, на белые поля облаков, и начинает торопливо скользить, чуть обгоняя самолет. «Облака! — раздается в наушниках голос командира. — Север закрыло, туда, видать, верхом не пробиться…»

За легкой грядой облаков, которую мы с маху, не качнувшись, проскочили, — воздух мутный, а горизонта нет, потерялся под нагромождениями тяжелых облаков. Края туч меняют формы, клубятся, а верхушки их теряются в тусклой, с просинью, мгле. Борис Михайлович с выражением хмурой сосредоточенности вращает штурвал и вглядывается вперед, стараясь отыскать просвет в облаках. Фиолетовая стена приближается, от нее тянет запахом морозной сырости, солнечный свет тускнеет, глуше становится звук мотора.

— Крыло циклона… — Рука командира в черной кожаной перчатке прочерчивает линию поперек курса и опускается на штурвал. — Не пройти…

Машина еще немного идет по прямой, а потом, качнувшись, будто нехотя, сворачивает с курса и переходит в пологий, с большим радиусом вираж. Лицо командира, обрамленное черным мехом шлемофона, спокойное, но бледное, с выражением мучительной сосредоточенности, как будто он в уме собирает цифры, решает и все не может решить непомерной сложности задачу.

«В ловушке! — сохнет у меня во рту. — Где летаем — неизвестно, горючего в обрез!..» Голодным, ненасытным воем мотор пожирает из баков топливо. «Три литра в минуту, а консольные баки уже сухие, — услужливо подсчитывает и подсказывает какой-то маленький, совершенно потерявшийся от сегодняшних несчастий человечек, что суетится где-то внутри меня. — Неужели все может вот так, в один момент, непоправимо измениться, ведь четверть часа назад…»

— Подержи на южном курсе — компаса проверим! — глухо говорит Борис Михайлович. Командир отпускает управление и поднимает голову к потолку кабины, где за выпуклым стеклом раскачивается картушка резервного компаса. Глядя на нее, Борис Михайлович морщится: все летчики не доверяют резервному прибору и зовут его не иначе как «бычьим глазом», — видно, за выпуклую форму и вечное мельтешение коричневой шкалы в темном зрачке смотрового отверстия. «Бесполезно, — заползает в голову тоскливая мысль. — Эта штука для здешних широт — игрушка, разве что север от юга отличить, так это и по солнцу можно…»

Борис Михайлович, осмотрев резервный прибор, хмуро отворачивается и принимается сосредоточенно вращать на приборной доске шкалу основного компаса. Вернее, это не сам компас, а только его дистанционный повторитель курса, потому что на самолетах сами компаса ставят подальше от пилотских кабин, где много стальных деталей и электричества.

«Да как же это я? — разом пробивает меня испарина. — Ведь все на моих глазах было, а командиру из пилотской кабины не видно… Недосмотрел, а приборы — обязанность моя… Докладывать надо!» Однако я не могу заставить себя нажать кнопку переговорного устройства и только в тягостном беспокойстве перебираю пальцами по ручке штурвала. Бежит, пульсирует по циферблату часов красная секундная стрелка, будто торопит меня: «Надо-надо-надо-надо!»

— Товарищ командир… кхм… у нас в хвосте, — начинаю я, с трудом ворочая пересохшим языком, — у нас в хвосте… кхм… труба…

Пилот поднимает на меня светлые, с узкими зрачками глаза, в которых блеск мучительного напряжения мысли, мешающей понять мои слова.

— Да? — спрашивает он рассеянно. — Какая труба?..

— Труба подогревателя! — с отчаянием договариваю я. Командир, как от тычка в поясницу, разом выпрямляется и так застывает, гневно меняясь в лице. Пауза затягивается, лицо летчика покрывается неровными пятнами, тяжелым румянцем, и я опасливо сдвигаюсь от него к правому борту.

— Та-ак!.. — тянет он с тяжелой хрипотцой, сдерживая ярость. — И кто же ее туда пристроил, ведь там же компас?!

— Алексеич… Потому что труба на собаку…

— Алексеич?! — вскидывается на сиденье командир. — Старый он маслобак! Одурел, хрыч, со своей трубой, скоро на голову мне поставит! А ты-то куда смотрел?! Молчать! Не разговаривать! Развинтились! Что сидишь? В хвост! Железку эту — к чертовой матери! Хоть за борт, чтоб я ее не видел…

Боком, стараясь не задеть локоть командира, проскальзываю в дверь и кидаюсь вдоль борта. Возле двери хвостового отсека чуть задерживаюсь, чтобы пихнуть от порога задремавшего Лешего и включить плафон. Нажимаю замок двери, толкаю ее и вскакиваю в осветившийся отсек. Так и есть! Возле котелка компаса, рядом с его выпуклой, как солдатская каска, крышкой, — торец трубы, поблескивают три ряда новых заклепок, другой конец уперся в перегородку отсека. «От болтанки скатилась, у передней стенки стояла… — приходит догадка. — Если бы там осталась, ничего бы не случилось, а так…»