Чтение онлайн

С погромыхивающей трубой выхожу в грузовую кабину, закрываю за собой дверь хвостового отсека, выключаю плафон, начинаю устраивать трубу на обычное место возле примуса, по правому борту. Все делаю не спеша, чтобы хоть немного оттянуть момент неприятного объяснения в пилотской кабине, а на душе уж как смутно и нехорошо, я даже чувствую во рту привкус какого-то скверного мыла. Помню, что со мной что-то похожее было лет десять назад, когда я разобрал у отца карманные часы, дорогой для него подарок, а потом, после сборки, оказалось много лишних деталей и пришлось их прятать под пол, пропихивая через щели вилкой…

От левого борта, приподняв ухо, на меня смотрит Леший. В желтых глазах нашего пассажира нескрываемое любопытство и что-то напоминающее иронию, а в глубине зрачков проскакивают фосфорические искорки. «Оборотень, наверное…» — вяло размышляю я, занятый перспективой предстоящего внушения, и по мешкам с рыбой, пригибаясь под потолком грузовой кабины, ухожу в пилотский отсек.

— Полюбуйся, на десять градусов левее был! — сердито показывает командир перчаткой на указатель курса, когда я появляюсь на пороге пилотской кабины. — Сколько по прямой прошли?

— По расчету — сто пятьдесят!

— Что же это выходит? — прищуривается, подсчитывая в уме, Борис Михайлович. — Просто не верится: почти тридцать километров в правую сторону! Проверь по карте!

Я сажусь на свое место, защелкиваю на поясе замок привязного ремня и достаю планшет с картой. В нише правого борта нахожу транспортир, прикладываю его к карте и начинаю карандашом отмечать пройденный путь. Карандашная линия отклоняется от черной линии заданного маршрута, наискось прочерчивает зеленую равнину и за шестьдесят километров от Хатыркана утыкается в коричневое пятно на карте — гористый отрог Синего хребта. Дела!

— Двадцать семь километров правее, новый курс — сто пятьдесят!

— Понятно, — откликается командир. — Столько и держу!

В глазах летчика твердость и хитринка, которые бывают, наверное, у любого пилота, если в уме у него согрел замысел сложного и красивого маневра, а в исходе задуманного он уверен. Я даже чувствую, как приятно моему командиру держать штурвал машины, чутко реагирующей на любое малейшее движение уверенного в себе пилота.

«Но почему он так уверен? — незаметно, искоса наблюдаю я за командиром, стараясь понять его, хотя уверенность летчика передается мне и приятно успокаивает. — Машина сверху сплошной облачности, земля закрыта, впереди того хуже — Синий хребет, а вершины у него, дай бог, за две тысячи. Горючего столько — лучше на бензиномер не смотреть, а выключить его, чтобы не расстраиваться, так, говорят, другие летчики делают…»

— Ну, старпом, что-нибудь из сегодняшнего понял? — спрашивает командир, молчит, дожидаясь ответа, и, не дождавшись, продолжает: — Летчик, как бухгалтер, должен учитывать все мелочи, чтобы получить правильный результат.

После этих слов командир через боковые стекла внимательно рассматривает необозримые облачные поля, раскинувшиеся под самолетом.

— Впрочем, на летчика тебе еще учиться много, а пока ты — авиационный подмастерье! — с короткой усмешкой заканчивается нотация. Командир тянет на себя ручку газа, переводя машину на снижение.

По носу самолета — разрыв облаков, круглый, как верх фарфоровой чаши. В чашу падают солнечные лучи, освещая на дне ее коробочки домов, синие дымки, черные фигурки людей, красную полоску флага, поникшую в безветрии, тропинки, протоптанные в снегу, одинокую упряжку собак, бегущую в тундру. Навстречу упряжке, с реки в поселок, едет трактор и тянет за собой короб колотого льда. Солнечные лучи дробятся в коробе, рассыпаются в стороны, вспыхивают разноцветными искрами, отчего кажется, что трактор везет не речной лед, а несметное сокровище этого сказочного края, который нам так неожиданно открылся.

Писать о прозе молодых, начинающих литераторов очень даже не просто, ибо сильно рискуешь ошибиться, рискуешь принять желаемое за действительное. Ведь так хочется разглядеть признаки дарования в каждом рассказе, в каждой повести! И совсем не хочется верить (вопреки опыту), что кто-то мог написать рассказ «просто так, от нечего делать», не имея к тому необоримой душевной потребности, которая и есть призвание.

Отбирая рукописи для этого сборника, редколлегия и редактор старались быть объективными, но утверждать, что мимо нашего внимания не прошли талантливые, достойные произведения, я бы не решился. Как не решился бы и утверждать, что все без исключения рассказы и повести сборника являют собою лучшее — безусловно лучшее — в молодой ленинградской прозе. Наверняка что-то осталось недопонятым, незамеченным, а в иных произведениях мы разглядели крепкие, жизнеспособные побеги, которых, возможно, и нет там. Или вернее: побеги эти еще недостаточно окрепли, чтобы с уверенностью можно было сказать, что из них произрастут здоровые, щедро плодоносящие дерева.

О некоторых авторах сборника, на мой взгляд, уже сегодня позволительно говорить как о состоявшихся писателях (прежде всего, это В. Насущенко, Н. Коняев, В. Ларин, М. Кононов, П. Кириченко, В. Суров, А. Скоков), и приходится сожалеть, что их творчество представлено очень малым из того, что ими сделано. Талант, профессиональное умение этих авторов не вызывают в общем-то сомнений. Однако чтобы работать в литературе, чтобы жить ею — мало одного таланта, если понимать талант всего только как с п о с о б н о с т ь к л и т е р а т у р н о м у т в о р ч е с т в у. Способных людей гораздо больше, чем пробующих перо, — не всякий подозревает об этом, а среди знающих это есть немало людей, обладающих многими способностями, но не обладающих набором — редким набором — необходимых для реализации таланта качеств. А ведь нужны еще и условия для вызревания таланта, для его становления и мужания, нужна определенная среда. И стойкий характер тоже, и способность и готовность к самоотречению. Ибо для тех, кто с пониманием меры ответственности и серьезности этого шага ступил на литературную стезю, литература станет именно жизнью, ее смыслом и оправданием. Иначе не бывает. А если такое и случается, значит, это и есть… случайность, не более того. Случайность не из тех, которые доставляют нам мимолетные радости и вспоминаются потом с нежностью, а из тех, которые рано или поздно оборачиваются жизненной катастрофой. Увы, есть немало примеров, когда безусловно одаренные люди сходили, как говорится, с круга, исчезали с литературного горизонта, приговорив себя на пожизненное разочарование, неудовлетворенность, а иногда и озлобление.

Коль скоро речь идет о молодых, уместно, мне кажется, поговорить о природе таланта, об его истоках и направленности, поговорить о вещах хоть и малоприятных, но абсолютно необходимых для становления и выживания таланта. Именно для выживания, потому что зрелости всегда предшествует период младенчества, когда вопрос «быть или не быть?» стоит в особенности остро. Имею в виду, говоря о «выживаемости», вовсе не умение орудовать локтями (это умение, если уж невмоготу кому-то, полезнее применить в очереди за дефицитной книжкой), но умение и желание довольствоваться малым, минимальным, самым-самым необходимым в достижении поставленной перед собой цели. Конечно, никому не возбраняется мечтать о маршальских знаках отличия, лелеять, нежить светлую мечту, но… Нужны здравый смысл, самообладание, самоирония и самокритичность, нужна готовность и к тому, что, может статься, цель никогда не будет достигнута…

Общеизвестно, что все начинающие — гении. Но не каждый способен с чувством юмора отнестись к собственной гениальности и примириться с тем, что его гениальность не признают другие. А без этого, без честного признания самому себе, что ты, скорее всего, всегда будешь рядовым, и не по злому умыслу, не по причине зависти со стороны собратьев по перу, а в силу ограниченности дарования, — без этого с т а т ь и б ы т ь профессиональным писателем очень, очень трудно. Пожалуй, и невозможно.

Увы, маршалами, как правило, становятся другие…