Чтение онлайн

Его слова задели так сильно, что показались токсичными для моей души, когда я позволила им впитаться.

Это просто трах. И это все, что, по его мнению, мы делали? Вместо того, чтобы позволить его словам взять надо мной верх, я переворачиваю ситуацию.

— Я же сказала, что спортсмены не знают, как доставить удовольствие женщине, так что это очень плохо для твоей мамы.

Он смотрит на меня.

— Держу пари на твой последний доллар, что я могу наклонить тебя прямо здесь и сейчас, и ты кончишь мне на пальцы еще до того, как я засуну в тебя свой член, милая. — Я разворачиваюсь, мой рот открывается от шока.

— Прошу прощения?

Кольт уставился на меня ровным, почти незаинтересованным взглядом, как будто он снова стал холодным, отстраненным Кольтом.

— Ты забыла, сколько раз я заставлял тебя стонать мое имя прошлой ночью, милая. Не оскорбляй меня, потому что я спортсмен, который говорит правду о том, как он был зачат.

Он подходит ближе ко мне и просовывает палец мне в шорты. Я ахаю.

— Я знал, что это сделает тебя влажной, — ухмыляется он, слизывая мою влагу со своего пальца.

Я почти раздражена его самоуверенностью и моим глупым телом за то, что оно реагирует на это. Я решила игнорировать его вспышки. Не было смысла препираться с ним еще до того, как мы начали. Кроме того, полагаю, что это просто его способ справиться. Я посмотрела на стену и увидела метлу, мешок для мусора, бумажные полотенца и чистящие средства, выстроенные в ряд, как крошечные солдатики. Он посмотрел на меня, а я посмотрела на него. Мне показалось, что он тянет время.

— Ты хочешь, чтобы я это сделала? — Спрашиваю я.

Кольт покачал головой и глубоко вздохнул, подходя к вещам и хватая мешок для мусора. Казалось, что он все еще здесь. Вот насколько эта комната была нетронутой. На стенах висели плакаты рок-групп и девушек, покрытых символом косяка. Сотни компакт-дисков и пластинок были свалены в кучу на полу, возвышаясь тремя витыми башнями. В этой комнате ощущалось присутствие Блейка, и я словно заново пережила шестнадцать лет.

— Я скучаю по нему. — Мои слова были едва слышны даже мне самой.

Кольт застонал.

— Может, мне сдать все это на хранение?

Я покачала головой.

— Ты никогда не воспользуешься этими вещами. Нам нужно их раздать. Блейку бы это понравилось.

В течение следующих трех часов мы дочиста вымыли комнату Блейка и выбросили пять мусорных мешков с вещами.

Кольт был прав, когда сказал, что не прикасался к комнате годами. В мусорном ведре все еще лежал пустой пакет из-под «Доритос» и обертка от печенья с арахисовым маслом от тетушки Энн, выброшенные еще до смерти Блейка. Я улыбнулась этой обертке, прежде чем выбросить ее. Мы вытерли пыль, почистили, пропылесосили и молча открыли окно. Единственное, что мы не открыли, были два ящика комода Блейка. Это был превосходный стол из натурального дуба. Я слегка потрясла ручку, но она не сдвинулась с места.

— Здесь где-нибудь есть ключ? — Спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. Кольт подходит и дергает за выдвижной ящик, и одним махом ящики открываются вместе с бумагами, которые разлетелись повсюду. Кольт казался самым уверенным в себе, грозным человеком, которого я когда-либо знала, но прямо сейчас, когда газеты летали вокруг нас, как большие снежинки, он казался таким же потерянным, как его младший брат в наши школьные годы. Его глаза поднялись к моим.

— Вот тебе и ключ к разгадке, — улыбаюсь я. Но губы Кольта остались сжатыми в тонкую линию. Я опустилась на колени и подняла бумаги по отдельности, мельком замечая написанное. Я остановилась, когда одна из них выделилась.

Там, где не хватает слов, говорит музыка.

Музыка — самая сильная форма магии.

— Что смешного? — спросил Кольт.

— Да так, ничего, — я качаю головой, не отрывая взгляда от слов, когда вспоминаю тот день во внутреннем дворике. — У нас с Блейком был один спор. Ну, это больше похоже на двустороннее соглашение. Он утверждал, что музыка — это путь к душе человека и ее нужно создавать, с чем я не могла спорить. Но я сказала ему, что слишком люблю музыку, чтобы создавать ее.

Я ловлю взгляд Кольта со своей глупой ухмылкой.

— Я не понимаю.

— Разве ты никогда не слышал, что как только ваше искусство становится вашей работой, оно теряет свое неуловимое очарование? Это все равно что увидеть ваше любимое музыкальное видео или фильм за кадром. Кабели и зеленый экран с людьми, плавающими по съемочной площадке. Это обескураживает. Вот почему я никогда не хотела становиться музыкальной звездой.

Это оправдание, которое я говорила себе и всем остальным, во всяком случае, до тех пор, пока они в это не поверили.

— Интересно, была ли у Клиффа такая проблема? Деньги, слава и футбол плохо сочетаются с ним. — Он поднял листок бумаги, который упал к его ботинкам, и рассеянно прочитал его. Я сидела на полу, скрестив ноги, словно готовая погрузиться в магию каждого слова на этих бумагах.

— Не то чтобы я был слишком далек от истины в эти дни, — бормочет он, позволяя бумагам выскользнуть из его пальцев и упасть обратно на пол.

— Я могу только представить, на что похоже такое давление, — говорю я.

— Не хочу портить тебе счастливый конец, но он стал бабником, игроком, временным наркоманом и дерьмовым отцом.

— По крайней мере, теперь ты знаешь почему. Он, наверное, ненавидит себя.

— Хорошо, он должен. — Он огляделся вокруг, как будто бумаги подавляли его, и он слишком боялся прикоснуться к ним, потому что мог повредить одну из них.

Сегодня от его мускусного одеколона исходил сильный запах. И от этого у меня почти непроизвольно сжался живот.

— Какая у тебя самая большая «К»?

— Большая «К»? — Спрашиваю я, глядя на него снизу-вверх со сморщенным лицом.

— Да, катастрофа.

— О, — я отрываю от него взгляд и продолжаю собирать бумаги одну за другой.

— Да ладно, ты думаешь, я хожу и рассказываю о своем покойном брате, у которого была передозировка?

Он горько усмехнулся.

— У нас не светская беседа, милая. Да и вряд ли когда-то была.

Я ничего не сказала. Честно говоря, я не была уверена. Все, что я знаю, это то, что все изменилось после того, как мне исполнилось шесть лет, и я ходила с дырой в груди, ожидая, когда ее заполнят.