Чтение онлайн

Сухарев облегченно засмеялся, скидывая оцепенение:

— Как можно, Маргарита Александровна? Мне даже почудилось: не обо мне ли вы рассказываете?

— Вы и были тем штабистом, с которым я столь глупо говорила? Нет! Тот был…

— Увы, не я… В этот раз почти наверняка. Зато догадываюсь, кого вы так лихо изобразили…

— Такой уж нынче день, скачем галопом по собственной памяти. Как вы думаете: у памяти могут быть перегрузки?

— Вряд ли. Память способна выдержать все, хотя о многом мы предпочитаем забыть.

Маргарита Александровна сделала вилкой решительный крест на скатерти.

— А может быть, как раз забвение и возникает от перегрузок памяти? — спросила она, обращаясь в пространство. — Так и я. Для меня воспоминания об этих днях одни из самых тягостных. Как я ждала, у меня руки тряслись, а ведь мне перевязки делать. Наконец, он явился, как всегда, неожиданно и в самую неподходящую минуту, я как раз делала перевязку тяжелораненому. Он показался в дверях палаты. Я цыкнула на него, и он исчез. У меня обмякли ноги и руки, бинт выпал из рук и размотался по полу — белая дорожка моей судьбы в пятнах крови.

— Где ты пропадал? Доложи.

— Докладываю. Легкая лесная прогулка, стреляли дичь, кормились ягодами, я привез тебе страусиное перо…

— Не фиглярничай. Мы же договорились с тобой: говорить только правду, быть верным только правде.

— Был верен, буду верен. Клянусь в том собственной матерью и своим сыном, следовательно, собой и тобой.

— Ах так! Тогда я повторяю: где ты был?

— Я же тебе говорил: путешествовал в тыл за спичками.

— Я все знаю, ты был в разведке, вы ходили за «языком».

— Ну и что же, ходил и вернулся, я сказал тебе всю правду, сто двадцать процентов правды — но фигурально. Не моя вина в том, что ты поняла меня превратно.

— А про спички? Это тоже фигурально.

— Спичка уже начала говорить — и вполне натурально. А мы вернулись счастливые, но небритые. И голодные.

— Ой. У меня же стоит целая банка тушенки…

— Я уже насытился. Нам выдали паек за все дни отсутствия. Майор преподнес по чарке, впрочем, из наших же поставок…

(Обычно я начинаю вспоминать от этой строки, опустив тягостную предысторию, и дальше вплоть до разлуки, чтобы с последним поцелуем поставить точку и начать все сначала. Пластинка не долгоиграющая, но ничего не стоит запустить ее опять, хотя с каждым новым проигрыванием звук стирается и слабеет; если сравнить два соседних кружения пластинки, это вроде бы совсем неощутимо, но если взять два кружения с интервалом в несколько лет, разница в звуке окажется едва ли не безутешной, с провалами голосов и фраз, тогда на помощь слуховым воспоминаниям приходят жесты, запахи, память глаз и память кожи, в зависимости от настроения реанимация прошлого может получиться самым нежданным образом, и заигранная пластинка обретет вполне современную звучность, становясь стереофоничной, и ты оказываешься в самом центре звука.

Но ведь и тягостная предыстория с каждым годом становится все более сладостной — отчего же так?)

— Ты не представляешь, как я тебя ждала.

— И не хочу представлять. Покажи в натуре.

— Не покажу. Пока мы не договоримся на будущее: не таить друг от друга ничего-ничего. Абсолютное доверие. Полная распахнутость души. Если бы ты мне сказал сам, я была бы спокойной, уверяю тебя. А коль ты скрыл и я узнала случайно, значит, это более чем опасно. Обещаешь мне? Клянись.

— Клянусь созвездием Золотого Тельца и теорией относительности. Клянусь законом Бойля — Мариотта и Гей-Люсака, что буду всегда прямолинейным, как луч света, а если меня погрузят в инородную среду, я обязуюсь вытеснить из нее ровно столько, сколько вытеснял до этого. «Эврика!» — вскричал Архимед и голым помчался по Парфенонштрассе.

— Что с тобой происходит? Ты нынче какой-то не такой.

— Нечто о пользе лесных прогулок и собирания ягод, непременно составлю такой реферат. Ты не спешишь на дежурство?

— Я подменилась с Тамарой на три часа. Но могу и больше.

— А как у тебя с отпуском? Отпуск ты можешь получить?

— Не думала об этом. Однако вряд ли.

— Тогда наводящий вопрос: сколько времени нужно тебе для счастья?

— Ровно столько, сколько ты будешь со мной, ну хоть до завтрашнего утра.

— Мне требуется гораздо больше. Сорок восемь часов — и ни минутой меньше. Вот что мне нужно для счастья.

— Кто же даст тебе такой шикарный отпуск?

— Уже дали, представь себе. Майор сказал: отдыхайте сорок восемь часов, шагом марш. Я сделал поворот кругом — и к тебе.

— Сколько прошло?

— Ни одной минуточки. Сорок восемь часов чистого времени, дорога туда и обратно не засчитывается.

— Какое счастье! Ты решил, как распорядишься своим необъятным богатством?

— Я открою закон. Правда, они не открываются по заказу, но я попробую. Во всяком случае, хоть посчитаю, тетрадку захватил.

— А как же я? Мне отведена хоть самая малость в этих сорока восьми часах?

— Они все твои. Я буду открывать закон на фоне тебя.

— Интересно, сколько законов ты хотел бы открыть для полного счастья?

— Один. Всего один закон. У каждого порядочного ученого есть по одному закону, этого вполне хватает для бессмертия. Большего не требуется. Если уж особенно повезет, то было бы неплохо после закона создать теорию. Но я мечтаю лишь о законе.

— Как он называется?

— Закон свободы и гармонии, закон ответственности и меры, закон творчества и добра, закон движения и состояния, закон правды и устойчивости.

— Но это же много законов, целый мешок, никто не запомнит такого длинного-предлинного названия.

— Это один закон, но зато обширный, почти глобальный. Если бы я заранее мог знать, как он называется, мне не пришлось бы фантазировать. В общем, это что-то об устойчивости и ее состояниях.

— Как смешно ты всегда стоял у доски. Руки и ноги все время в движении, будто ты пританцовываешь перед самим собой. И писал на доске стремглав, словно не думая, крошки мела так и сыпались. Пишешь свои формулы и пританцовываешь в такт. Ужасно смешно.

— А что? В каждой формуле имеется внутренний ритм, стоит лишь постичь его.

— Ты знаешь, как тебя дразнили в школе?

— Товарищ старший лейтенант, да?

— Придумал. Тебя дразнили — Вол.

— Прекрасно. Кажется, я что-то вспоминаю, хотя это было в другом измерении. Следовательно, название закона мы уже имеем: закон Вола!

— Потом у нас пойдут дети, много детей, и мы будем звать тебя отец Влад.

— И наконец, я стану согласно программе-минимум великим ученым. Вступлю в академию, и меня нарекут — дед Волод. Молодые будут говорить: смотрите, Волод садится в машину. Волод сказал, что это не пройдет. Волод улыбнулся…