Чтение онлайн

Неприятно, муторно одному идти на вражеские пушки, стреляющие только по тебе. Но задание требовало этого, и бронекатер немедленно повернул на те четыре пушки, притаившиеся среди лип петергофского парка. Несся самым полным ходом, словно намеревался выброситься на берег. И вдруг вражеский снаряд рванул так близко за кормой, что бронекатер подбросило и сразу же стало заносить вправо.

— Катер не слушается рулей! Похоже, рули заклинило! — доложил Ветошкин, пытаясь вращать штурвал.

А бронекатер, лишившийся управления, лег на борт и выписывает кривую, выписывает вблизи берега, захваченного врагом; он не может изменить курса, он обреченно идет по дуге; Максим точно знает, что скорость катера неизбежно вот-вот начнет падать, а кривая постепенно превратится в сходящуюся спираль, в центре которой беспомощно закружится их бронекатер. Если до этого фашистские снаряды не изрешетят его, не уложат навечно на песчаное дно Финского залива.

Но пушки и пулеметы бронекатера по-прежнему яростно бьют по вражеским батареям, бьют с предельными скорострельностью и точностью.

Теперь судьба бронекатера и всей его команды во многом зависела от Максима. Вернее — от его решения. Единственно правильного в данной обстановке, командирского. На поиски которого отводились считанные секунды, даже доли их.

И он нашел его, это единственно правильное решение: задним ходом увел бронекатер за собственную дымовую завесу, которой маскировал канонерскую лодку. Здесь, убедившись, что «Амгунь» уже дошла до Кронштадта, почувствовал некоторое облегчение, хотя гитлеровцы и били по нему по-прежнему. Нет, теперь они не видели бронекатера, теперь они непрестанно бросали залпы в тот квадрат залива, где, по их расчетам, мог находиться он. И столбы воды, поднятой взрывами вражеских снарядов, вскидывались то в угрожающей близости от бронекатера, то несколько в стороне.

Итак, как командир, он свое дело сделал, теперь очередь за матросами. И Максим приказал:

— Выявить и устранить повреждения!

Ветошкина словно вихрем вынесло из боевой рубки. А еще немного погодя, тоже покинув рубку, Максим увидел его уже на корме бронекатера. Рядом с ним были мичман и Разуваев.

А гитлеровцы все били, били по площади, все-таки надеясь снарядами нащупать их катер…

Максиму казалось, что Ветошкин с Разуваевым недопустимо долго копошатся в воде под кормой бронекатера, что мичман Мехоношин только мешает им советами. Однако у него хватило выдержки оставаться там, где он стоял.

Наконец мичман помог подняться на катер сначала Разуваеву, потом — Ветошкину. Первый из них сразу нырнул в спасительное тепло машинного отделения, а второй, даже не взглянув на брюки и прочую одежду, лежавшие на палубе у его ног, метнулся в боевую рубку, положил руки на штурвал. И только тогда доложил:

— Повреждение частично устранено, катер будет слушаться рулей.

Максим осторожно, недоверчиво перевел ручки машинного телеграфа на «малый вперед». Бронекатер рыскнул вправо, но сразу же, подчиняясь Ветошкину, лег на нужный курс. С малого хода перешли на средний, потом — на полный. Катер слушался рулей! Не так хорошо, как было еще час назад, но слушался!

И разрывы вражеских снарядов все дальше и дальше сползали за корму бронекатера…

Только теперь, убедившись, что катер послушен рулям, Максим встал к штурвалу, давая Ветошкину возможность одеться. И спросил лишь, вновь передавая ему штурвал:

— Что там?

— Правый руль оторван начисто, а левый заклинило.

Значит, на ремонт, значит, уже следующей ночью на очередное боевое задание Борисов вышлет на один катер меньше.

«Чёртова вертушка» — так Одуванчик охарактеризовал жизнь личного состава бронекатера. Действительно, все шло с обезоруживающим постоянством: ночью — боевое задание, днем — короткий сон и подготовка к новой ночной работе. Маленькое разнообразие внес лишь ремонт рулей. Но и он не выбил катер из установившегося ритма, только и разницы, что в тот день не спали, а участвовали в ремонте, чтобы с наступлением обусловленного часа вновь провести в Кронштадт боевые корабли, на сей раз — две подводные лодки.

До третьего июля так продолжалось, и все измотались основательно. А в этот день, едва проснулись, едва умылись и позавтракали (или пообедали?), явились Борисов с Медведевым и комдив сказал:

— Командованием запрещено увольнение личного состава в Ленинград. Поэтому быстренько переодеться в первый срок и с комиссаром марш в культпоход по историческим местам города. — Помолчал и хитровато добавил: — Командование даже поощряет, когда культпоходы организуются.

И они, не соблюдая строя, пошли в город, который защищали уже чуть больше года, но где некоторые из них ни разу не бывали за все эти месяцы. Впереди — Медведев с Максимом, а за ними все остальные без исключения: Борисов даже вахтенного подменил матросом со сто первого бронекатера, стоявшего рядом. И сказал, словно успокаивая Максима или добродушно подсмеиваясь над кем-то:

— Авось всем дивизионом доглядим за вашей коробочкой.

Побывали на Марсовом поле, прошли мимо Зимнего дворца и Адмиралтейства, а потом Максим потянул товарищей по набережной, потянул к своему училищу: как на родной дом, захотелось взглянуть на него.

Видели и разрушенные бомбами и снарядами дома, и кусочек торцовой мостовой, разобранный зимой на топливо, и густые поросли картошки там, где еще прошлым летом красовались цветочные клумбы и нежно зеленела трава-мурава. Молча прошли по многим почти безлюдным улицам города, чувствуя, что копится, клокочет ненависть к фашистам. А когда возвращались, постояв у памятника Крузенштерну, увидели девочку лет пяти. Она сидела на приступочке крыльца и по-взрослому серьезно смотрела на моряков.

Медведев остановился, поравнявшись с ней, и спросил своим грубоватым басом:

— Чего расселась на камнях? Они холодные, простудишься.

— Нет, они уже нагрелись. И еще я устала. Отдыхаю.

Сказала это так серьезно, с такими взрослыми нотками в голосе, что остановились все моряки, разглядывая ее.

— Как тебя зовут? — спросил опять же Медведев.

— Ляля. Ляля Воронова. А живу на Пятой линии, — и она назвала номер дома, квартиры.

Максим почему-то подумал, что год назад она должна была быть пухленькой и обязательно не остриженной под мальчишку, а с маленькими косичками-хвостиками, украшенными большими голубыми бантами. Только — голубыми, только — большими. И что-то теплое зашевелилось в его душе. Он присел с ней рядышком и спросил:

— А с кем ты живешь?

— С Алькой. У меня были мама, бабушка, папа и дедушка. Даже две бабушки и два дедушки. И еще Димка был. Теперь только мы с Алькой…

Только мы с Алькой…

И Максим, не понимая, как осмелился на такое, взял девочку на руки, прижал к груди и сказал, глядя на Медведева:

— Я отнесу ее.

Не спросил разрешения отнести, а сказал как о деле решенном. Медведев, похоже, понял то, что сейчас происходило в душе лейтенанта, и поспешно ответил:

— Конечно, отнеси. И не очень торопись: я предупрежу комдива.

Максим пронес ее квартал, бережно прижимая к себе, одновременно боясь уронить или нечаянно причинить боль. А потом она сказала:

— Я уже отдохнула. Ты лучше возьми меня за руку. Будто я твоя дочка.

Он исполнил ее желание, он шел непривычно медленно и мелкими шажками, чтобы не заставлять ее спешить. Рядом шли, рядом, ступая в ногу, по истертым ступеням широкой лестницы поднялись на третий этаж большого дома, половина которого лежала кучками битого и задымленного кирпича.

Остановились у массивной двери с внушительной витой бронзовой ручкой. Максим еще думал, как позвонить или постучать, а Ляля всем своим худеньким тельцем уже потянула дверь на себя, и она приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить их.