Чтение онлайн

А Дудко не давал опомниться, он продолжал напористо, продолжал тоном человека, которому дорога каждая минута:

— Надеюсь, вы готовы?

На лице Али читалось только недоумение. Да и Максим не мог вспомнить, к чему они должны были быть готовы.

— Неужели, Аля, он так ничего и не сказал вам? — возмутился Дудко. — Посмотрите внимательно на мой китель. Надеюсь, видите его многочисленные шрамы? Так вот, в этом кителе Максим был в недавнем бою. Скажите, разве это не чудо, что он не только жив, но даже и не ранен? Чудо. Да еще какое. Нужно или нет достойным образом отметить этот исторический факт? Как говаривал известный адмирал Макаров: «Непременнейше». И сегодня мы, друзья Максима, собираемся по этому поводу. А это чадушко специально убежало вперед, чтобы предупредить вас, пригласить на нашу скромную вечеринку… Догадываюсь: Максим и словом не обмолвился о цели своего сегодняшнего визита. Что ж, этого и следовало ожидать: он у нас, в Охране водного района, самый скромный командир. После меня, конечно.

— Что после вас — это бесспорно! — засмеялась Аля, почти не выбирая, взяла одно из платьев — голубенькое с белыми разводами, висевшее на плечиках за дверью, и выскользнула из комнаты, бросив уже из коридора: — Извините, мне нужно привести себя в порядок.

Исчезла Аля — наступило неловкое молчание, тягостное тому и другому. Максим злился на Дудко за его развязную болтовню и в то же время прекрасно понимал, что стал невольным участником спектакля, разработанного матросами до мелочей. И их неожиданная активность, когда он изъявил желание сходить в город, преследовала одну цель: выиграть время, необходимое для того, чтобы выяснить, дома ли Аля, и известить Дудко о том, где и когда он сможет перехватить его, Максима. А Дудко, считая себя в принципе правым, все же опасался, что чуть-чуть переборщил и обидел Максима, что никак не входило в его планы.

Затянувшуюся паузу, тягостную для обоих, прервала Ляля. Она подошла к Дудко, угрюмо сидевшему на стуле, и сказала:

— Бедненький. Ему, наверное, было очень больно.

Дудко не понял ее, он спросил:

— Кому — ему?

— Ему, — ответила Ляля и погладила ладошкой рукав кителя, погладила там, где штопка была наиболее заметна.

Не было вечеринки, обещанной Дудко, все произошло во много раз проще и приятнее. Просто Дмитрий, весело балагуря всю дорогу, привел их в дом на Зверинской улице, своим ключом открыл дверь квартиры из двух комнат и познакомил со своим старшим братом-погодком, который, как скоро выяснилось, был командиром эскадрильи штурмовиков, а сейчас «отбывал» три дня отпуска, «пожалованного» командованием за последний боевой вылет; «отбывал» и «пожалованного» — его собственные слова.

Выглядел Спиридон значительно старше Дмитрия. Видимо, не легко дались ордена Красного Знамени и Красной Звезды, прикрепленные к его гимнастерке.

Максим сразу почувствовал, что братья очень дружны, понимают друг друга с полуслова и одинаково смотрят если не на все, то на многое в жизни. Поэтому говорили без дипломатии и сразу пришли к соглашению: эскадрилья дает Максиму реактивные снаряды (на первое время и исходя из своих возможностей), а Дмитрий уже завтра заглянет в нутро одной пушечки, которую начальство намерено списать в утиль за то, что она, хотя и числится автоматической, почему-то не хочет стрелять так, как ей полагается по техническому паспорту: даст короткую очередь и заткнется. Разве война с таким оружием? Самоубийство это.

Мельком заглянув в маленькую комнату, где стояли две кровати под одинаковыми грязно-зелеными, армейскими одеялами, прошли во вторую, служившую гостиной и столовой. Здесь были два стола: один — большой обеденный, стоявший в центре, и второй — письменный, втиснутый в угол; еще имелось шесть венских стульев, обитый плюшем диван и шифоньер во всю стену.

Войдя в эту комнату, Максим сразу же увидел тот эсэсовский кортик, который от имени экипажа бронекатера подарил Дмитрию. Кортик был прикреплен над письменным столом, на котором почти навалом лежали фашистские ордена, медали и даже знаки, какими награждались гитлеровские вояки. Но больше всего Максима поразила наша медаль «За отвагу»: больше половины ее было вырвано, фактически только колодка и самая верхняя часть медали и уцелели.

Спиридон пояснил, явно одобряя брата:

— Понимаешь, Митя считает, что все это и многое другое, чего пока еще нет, нужно обязательно сохранить для потомков. Конечно, и государство уже распорядилось о сборе подобного исторического материала. Конечно, оно наберет больше, его экспонаты будут во много раз ценнее и дадут более полную и правильную картину, но… Среди них, если Митя не подарит, не будет вот этой медали «За отвагу». А ведь она приняла на себя удар вражеской пули, можно сказать, спасла жизнь своему владельцу.

— Ой, окажись я на его месте, никогда бы не рассталась с ней! — вырвалось у Али.

— Он и не отдал ее, такой и носил на своей груди… Пока другая пуля не убила его… Вот и твой китель Митя намеревается сберечь для истории. Как документальное свидетельство того, через что довелось нам пройти.

— Тогда какого же черта он с людьми не поделится своей задумкой? Ведь мы бы все помогали ему! — не гневно, не с обидой, а сожалеючи сказал Максим.

Спиридон долго молчал. Наконец все же молвил:

— Не знаешь ты еще Митю, не знаешь. Он многое хорошее внутри себя прячет…

Потом неторопливо пили чай, сидя за обеденным столом в большой комнате. За чаем, к которому не было ничего, кроме нескольких кусочков ржаного хлеба, Максим с Алей и узнали, что братья встретились только весной этого года, что только они пока и уцелели от семьи, которая до этой проклятой войны состояла из двенадцати человек; жили они в Харькове, и всех их — отца с матерью, младших сестренок и братьев — фашисты расстреляли только за то, что Спиридон и Дмитрий служили в Красной Армии.

Вроде бы спокойно, помогая друг другу, братья рассказали о гибели своих. Без дрожи голоса, без трагических придыханий. Но Максим понял: они никогда не забудут этого.

Затем Спиридон перевел разговор на жизнь Максима, на его службу. Пришлось выложить все. Вернее — почти все: умолчал о порке, которой был подвергнут рыжим фельдфебелем, и лишь вскользь упомянул о своем и Риты почти часовом пребывании среди волн. Зато, когда заговорил о работе катера, не жалел добрых слов ни в адрес матросов, ни самого катера.

— Это очень хорошо, что ты любишь их, — с какой-то тайной грустью сказал Спиридон. — Нельзя быть командиром, если у тебя нет этого чувства к подчиненным и их работе… И не удивляйся, что так подробно расспрашиваю. Наша общая беда в том, что мы недопустимо мало знаем друг о друге. Что, например, тебе известно о нас, штурмовиках? Вообще о летчиках? Небось тоже костеришь нас за то, что нет наших самолетов в небе, когда над вами висят фашистские? Не подтверждай и не отрекайся: точно знаю, что костеришь… А вот известно ли тебе, сколько и каких у нас бывает вылетов за день? Во сколько раз эта цифра больше нормативной?.. Или — что мне известно о вашей морской службе? Во-первых, форма у вас красивейшая, во-вторых… Во-вторых, стоят ваши коробочки в Неве и из «кривого ружья» постреливают по врагу. Не маловато ли я знаю о боевых делах флота? Чудовищно мало, хотя мы вместе обороняем Ленинград. А если верить ему, — кивок в сторону Дмитрия, — Ленинград только на флоте и держится. Спрашивается, а где матушка-пехота? Где все прочие, кто насмерть стоит на своих рубежах обороны?.. Нет, братцы, все мы как можно больше должны знать друг о друге. Чтобы проникнуться соответствующим взаимным уважением.

Во время этого разговора Аля вовсе притихла, не обронила и слова. Смотрела на говорившего и слушала, слушала, то хмуря брови, то светлея лицом.

Чуть больше часа пробыли Максим и Аля у братьев. А когда собрались уходить, Дмитрий увел Максима на кухню и там, несколько помявшись, выпалил:

— Будешь на меня сердиться или нет, это твоя воля. За выдумку мою про развеселую компанию и прочее. Зато я теперь точно знаю: Аля — добрейшая душа. Да и тебе теперь известно, что с тобой она куда угодно пойдет… Между прочим, тебе не кажется, что от имен этих сестренок веет чем-то домашним, теплым? Аля и Ляля, Ляля и Аля…