Чтение онлайн

Через несколько дней, когда задание было выполнено и «Гремящий» снова появился в Екатерининской гавани, на корабле приняли семафор - художнику Кербелю немедленно прибыть к командующему флотом.

Худенький длиннолицый паренек в матросской форме по дороге в штаб сделал «заход» к Дому флота, поглядеть на свое снежное детище. Увы, даже следа не осталось. За время похода в Полярном потеплело, и все произведение растаяло. Он поспешил в штаб, представился адъютанту. Открылась дубовая дверь - и он вошел в кабинет командующего.

–  Головко поднялся из-за стола, вышел навстречу и, пожав Кербелю руку, сказал:

–  Спасибо за вашу скульптуру. Получилось очень впечатляющее зрелище. На фронтах развернулось наступление, и вы сумели эту тему раскрыть своими средствами…

Кербель смутился, покраснел.

–  Растаяла моя композиция, товарищ вице-адмирал, - робко произнес он.

–  Да, капризы природы. Ничего не поделаешь. Но как вы вообще сумели это сделать?

Кербель рассказал: «затравку» дали радостные известия с фронта. Хотелось на тему наступления создать скульптуру, но никаких материалов под руками не оказалось, кроме… снега. Вспомнил детство, снежные бабы, решил, что-нибудь получится. Начальство идею поддержало. Выписали гусиный жир, чтобы руки не мерзли, и два литра спирта для подсобников. Ребята лепили снежные болванки, а Кербель, вооружившись обычным кухонным ножом, делал остальное. Вот и все!

–  Моряки у вас словно живые, - заметил Головко.
– Притом типичные североморцы, будто сошли они с корабля на сухопутье и бросились в атаку. Чувствуется, хлебнули вы нашей службы, познали капризный нрав моря…

Да, уж чего другого, а капризы моря он повидал и моряков тоже: зимой корабль обмерзал, и матросы, а с ними вместе и Кербель, выходили авралить, ломами и кирками обрубать лед. На его глазах люди тоже обрастали льдом и походили на тех моряков, что он изобразил у Дома флота. А постоянная опасность - дуэль с береговыми батареями противника, когда ответные снаряды рвутся совсем близко и на палубу залетают осколки? Долгие дни и ночи конвоирования транспортов, борьба с подводными лодками противника… Труд, равного которому трудно представить.

Не проговорись однажды комиссар «Гремящего»: вот-де служит у нас парнишка, всю наглядную агитацию обеспечивает, - остался бы Кербель на корабле, жил бы и плавал в составе гвардейского экипажа. А эта снежная панорама и все последующие события круто повернули его судьбу.

Головко приказал подать чай, они сидели рядом: вице-адмирал и матрос, чаевничали и продолжали разговор.

–  Идет большая жестокая война, каждый день мы теряем драгоценных людей, - говорил командующий.
– Мы пишем о них в газетах, выпускаем листовки, призываем следовать их подвигам. Но вот кончится война, газетные подшивки будут положены на полки библиотек, листовки и вовсе не сохранятся. И многое будет утрачено для потомков. Надо уже теперь увековечить героев на полотне, в скульптуре. Вы - человек одаренный, и мы просим вас сделать свой посильный вклад. Будете у нас флагманским специалистом по монументальной пропаганде.
– Добрая улыбка осветила лицо Головко.

–  Я готов. Это моя мечта, - признался Кербель.
– Только для работы нужны материалы, которых здесь не достать.

Головко насторожился:

–  Что именно?

–  Гипс, глина… В Москве на гипс наложено табу. Им распоряжается сам Бурденко.

–  Ну что ж, Москва не за горами. Отправляйтесь с моим письмом. Как раз завтра летит туда бомбардировщик ТБ-три за медикаментами, и я прикажу, чтобы вас взяли.

Решимость командующего была лучшим подтверждением его серьезных намерений. Так Кербель оказался в Москве. А там все пошло как по маслу. Он явился к известному скульптору Мухиной, она в свою очередь обратилась к Бурденко, и была получена тонна гипсу. Глину помогли добыть друзья.

Скоро Кербель со своим драгоценным грузом вернулся на Север. Погода выдалась на редкость мерзкая, самолет садился в пургу, снегу намело по колено. Хорошо подоспел командир полка Петр Сгибнев со своими летчиками: на сани погрузили ящики, впряглись в упряжку и потянули груз в землянку, отведенную для работы молодого скульптора, тут же, на аэродроме.

Надев комбинезон, Кербель занялся привычным делом: разводил гипс, месил глину - и все не верил тому, что снова возвращается к своему любимому творчеству.

Первой удачей Кербеля стал скульптурный портрет Бориса Сафонова, погибшего в воздушном бою над конвоем летом 1942 года. Кербель его не знал. Но осталось крылатое племя сафроновцев. Летчики наблюдали за лепкой, по ходу работы давали свои ценные замечания. И таким образом портрет Сафонова стал чуть ли не плодом коллективного творчества. Потом появились бюсты Петра Сгибнева, Захара Сорокина, Николая Бокня, Павла Климова и других асов.

Выполнив задания Головко, скульптурная мастерская перебралась в Полярный - к подводникам. Задача та же: Кербелю вручили список героев, их надо «отобразить». Но как, если один только вернулся с моря, другой, наоборот, собирается в поход, а Лунин, со свойственной ему резкостью, заявляет: «Не время этими игрушками заниматься».

Кербель в растерянности кинулся к командующему:

–  Не слушаются, товарищ вице-адмирал. Не хотят позировать.

Головко его успокоил:

–  А мы им прикажем…

Что там было сделано - осталось для Кербеля тайной. Только буквально на другой день в сараюшку, насквозь продувавшуюся ветрами со всех румбов, стали приходить «модели». Первым заявился Израиль Фисанович. Его внешность была настолько характерна, что весь сеанс продолжался каках-нибудь сорок минут, а скульптура до сих пор поражает воображение. За ним пожаловал старейшина подводного флота Иван Александрович Колышкин - скромный, степенный, неторопливый. Он сел на табурет и не отрывая глаз следил за ловкими сноровистыми руками скульптора: ему хотелось наблюдать, как возникает «чудо искусства». Сеанс прошел незаметно. И тоже получился удачный бюст. Кербель добился не только портретного сходства, но и раскрыл рыцарское благородство в характере любимого всеми комбрига.

Иногда открывалась дверь и в сараюшку наведывались Головко, Николаев, Торик. Рассматривали, обсуждали новые работы, хвалили скульптора за его усердие.

Кербель не однажды слушал вполне компетентное суждение об искусстве. Однажды коснулись абстракционизма, и Головко заметил:

–  Это для избранных, для узкого круга интеллектуалов. А то, что вы делаете, понятно, доходчиво, общенародно, - активно воздействует на ум и чувства каждого человека. Ваша работа служит делу победы.

Головко продолжал развивать свою мысль о монументальной пропаганде:

–  Представьте, окончится война, и где-нибудь в музее люди увидят наших героев. Помните в Эрмитаже галерея героев восемьсот двенадцатого года?! Хорошо бы и нам создать нечто подобное…

С этой идеей не расставался командующий флотом, а молодой скульптор претворял ее в жизнь. Так родилась галерея героев-североморцев, насчитывающая несколько десятков скульптурных портретов. Их, как и надеялся Головко, можно видеть в музеях страны, в том числе и в Третьяковской галерее.

Каким бы талантом ни обладал скульптор, но разве мог он так правдиво запечатлеть в бронзе и мраморе людей войны, если бы сам не плавал, не хлебнул соленой водицы Баренцева моря, не прожил бок о бок с моряками самые страдные боевые дни. И, наконец, не встретил понимание и поддержку командующего флотом, которого он и теперь называет своим «добрым гением».

Однако, не дождавшись конца войны, пришлось Головко расстаться с Кербелем. Людская молва о монументальной пропаганде на Северном флоте докатилась до Москвы и пошла дальше… Каким-то образом услышал об этом и Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. «Подать сюда скульптора», - приказал он. Перечить не пришлось. На флоте отметили заслуги Кербеля, присвоили ему офицерское звание и отправили «для дальнейшего прохождения службы». Известно, что в разгар берлинской операции он и там основательно поработал.