Чтение онлайн

1. Когда мы, живя добродетельно, подвергаемся преследованию людей злых и за привязанность к добродетели терпим от них осмеяние, – не будем печалиться и скорбеть. Таково уже свойство добродетели, что она обыкновенно в людях злых возбуждает к себе ненависть. Завидуя тем, кто хочет жить праведно, и думая самим себе приготовить оправдание, если очернят добрую славу других, злые люди ненавидят (добрых), как идущих противоположным путем, и всячески стараются обесславить их жизнь. Но не будем сокрушаться, потому что ненависть злых служит знаком добродетели. Потому-то и Христос говорит: аще от мира бысте были, мир убо свое любил бы (Ин. 15, 19), и опять в другом месте: горе вам, егда добре рекут вам еси человецы (Лк. 6, 26), Поэтому же и здесь Он говорит: дах им слово Твое, и мир возненавиде их. Этим опять высказывает причину, по которой они достойны великого попечения Отца. За Тебя, говорит, и за слово Твое они подверглись ненависти; поэтому достойны всего промышления. Не молю, да возмеши их от мира, но да соблюдеши их от неприязни (Ин. 17, 15). Снова поясняет Свою речь, снова делает ее вразумительнее, – чем не иное что показывает, как только то, что Он много заботится об учениках, так как молится за них с таким тщанием. Но ведь Он сказал, что Отец все сделает, чего бы они ни попросили. Почему же здесь Сам молится за них? Это, как я сказал, только для того, чтобы выразить любовь к ним. От мира не суть, якоже и Аз от мира несмь (ст. 16). Как же Он в другом месте говорит: ихже дал еси Мне от мира, Твои беша (ст. 6)? Там Он разумеет природу, а здесь – злые дела. Таким образом, многое говорит в похвалу учеников: и, во-первых, что они не суть от мира, потом, что Сам Отец дал их, что они соблюли слово Его и что за это их ненавидят. А что Он говорит: якоже и Аз от мира несмь, – этим не смущайся. Слово якоже не означает здесь совершенного сходства. Как в таком случае, когда говорится о Христе и об Отце, словом якоже выражается полное равенство, по сродству Их естества, так и тогда, когда говорится о нас и о Христе, оно допускает великое различие, по причине великой и беспредельной разности между Его и нашим естеством. И если Христос беззакония не сотвори, ниже обретеся лесть во устех Его (Ис. 53, 9), то как могут быть сравниваемы с Ним апостолы? Что же значат слова Его: от мира не суть? Они имеют в виду другой (мир), – у них ничего нет общего с землею, – они сделались Небесными гражданами. И этим также Он показывает Свою любовь, – как хвалит их пред Отцом и поручает их Родившему. Сказав же: соблюди их, Он сказал не только об избавлении их от опасностей, но и об утверждении в вере. Потому и прибавил: святи их во истину Твою (Ин. 17, 17), – сделай святыми преподанием Святого Духа и правых догматов. Как прежде сказал: чисти есте за слово, еже глаголах вам (15, 3), так и теперь говорит то же самое: наставь их, научи истине. Но ведь Он сказал, что это делает Дух: как же теперь просит об этом Отца? Это опять для того, чтобы ты познал равночестие. А исповедание правых догматов о Боге действительно освящает душу. Не удивляйся и тому, что Он приписывает освящение слову. А что Он говорит о догматах, это видно из того, что Он прибавил: слово Твое истина есть (ст. 17), то есть нет в нем ничего ложного, но все сказанное должно непременно исполниться; нет также ничего образного, ничего телесного. Так и Павел говорит о Церкви, что Христос освятил ее – в глаголе (Еф. 5, 26). Значит, и глагол Божий может очищать. Впрочем, мне кажется, что выражение: святи их значит и нечто другое, именно: отдели их для слова и проповеди. И это опять видно из дальнейших слов. Якоже Мене, говорит Христос, послал есивмир, и Аз послах их в мир (Ин. 17, 18). То же говорит и Павел: положив в нас слово примирения (2 Кор. 5, 19). Действительно, для чего пришел Христос, для того и апостолы обошли вселенную. Но слово якоже опять и здесь не означает равенства между Им и апостолами: иначе каким бы образом люди могли быть посланы? А говорить о будущем, как о прошедшем, – дело Ему обыкновенное. И за них Аз свящу Себе, да и тии будут священи во истину (17, 19). Что значит: свящу Себе? Приношу Тебе жертву. Жертвы же все называются святыми, как и действительно свято все, принесенное Богу. Но так как в Ветхом Завете освящение было в прообразе, под видом овцы, а теперь оно уже не в прообразе, но в самой истине, то Он говорит: да и тии будут священи во истину Твою. И их самих Я посвящаю Тебе, и делаю приношением. Это Он говорит или потому, что Глава их делается жертвою, или потому, что они и сами будут жертвою. Представите, сказано, уды ваша жертву живу, святу (Рим. 12, 1), и еще: вменихомся яко овцы заколения (Пс. 43, 23). Таким образом, и без смерти Он делает их жертвою и приношением. А что словом свящу Он намекал на Свою жертву, это видно из того, что следует далее. Не о сих же молю токмо, но и о верующих словесе их ради в Мя (Ин. 17, 20). Так как Он умер за верующих, а между тем сказал: за них Аз свящу Себе, то, чтобы кто не подумал, что Он умер только за апостолов, Он прибавил: не о сих же молю токмо, но и о верующих словесе их ради в Мя.

2. Чрез это Он опять ободрил их души, показав, что будет много учеников. Так как Он сделал общим достоянием то, что им принадлежало по преимуществу, то опять утешает их, объявляя, что они же будут виновниками и спасения других. А сказав и о спасении их, и об освящении верою и жертвою, Он говорит, наконец, о единомыслии и тем заключает Свое слово. Этим Он начал, этим и оканчивает. В начале Он сказал: заповедь новую даю вам (13, 34), а теперь: в Нас едино будут, якоже Ты, Отче, во Мне, и Аз в Тебе (см.: 17, 21). Слово якоже опять не означает, по отношению к ученикам, точного равенства, потому что для них таковое и невозможно было. Оно значит: сколько возможно для людей, – подобно тому, как и в словах: будите милосерды, якоже и Отец ваш (Лк. 6, 36). А что значит: в Нас? По вере в Нас. Так как ничто столько не соблазняет всех, как раздор, то Он старается, чтобы были едино. Что же, скажешь, достиг ли Он этого? И очень достиг, – потому что все, уверовавшие чрез апостолов, суть едино, хотя некоторые из них и отделились. Впрочем, и это (отделение) не укрылось от Него; напротив, Он предсказал и о нем и показал, что оно происходит от человеческого нерадения. Да и мир веру имет, яко Ты Мя послалеси (1, 21). Это же самое Он говорит и в начале: о сем разумеют еси, яко Мои ученицы есте, аще любовь имате между собою (13, 35). Но каким образом другие могли чрез это уверовать? Уверуют, говорит, потому что Ты – Бог мира. Итак, если они будут соблюдать все то, чему научились, то слушающие их узнают Учителя по ученикам. Если же они будут в несогласии, то никто не скажет, что они – ученики Бога мира; а не признавая Меня миротворцем, никто не будет исповедовать и того, что Я послан Тобою. Видишь ли, как до самого конца Он старается утвердить Свое единомыслие с Отцом? И Аз славу, юже дал еси Мне, дах им (17, 22), то есть славу чудес, славу учения и славу – да будут единодушны, потому что и в том слава: да будут едино, и слава – больше чудес. Как по отношению к Богу мы изумляемся, что в естестве Его нет ни несогласия, ни борьбы, и это – величайшая слава, так, говорит, и они да прославятся тем же. Но почему же, скажешь, Он просит Отца даровать им это, тогда как, по Его же словам, дает Сам? Говорит ли Он, действительно, о чудесах, или о единомыслии, или о мире, – везде видно, что Он Сам преподал им это. Все это показывает, что Он просит для утешения их. Аз в них, и Ты во Мне (ст. 23). Каким образом Он дал славу? Тем, что Он пребывал в них Сам, имея с Собою и Отца, чтобы теснее соединить их. А в другом месте Он говорит не так: не чрез Него Отец приидет, но Сам Он и Отец приидут, и обитель у него сотворят (см.: 14, 23). Таким образом, там Он уничтожает мнение Савелия, а здесь – Ария. Да будут совершены во едино, и да разумеет мир, яко Ты Мя послал еси (17, 23). Часто повторяет это, чтобы показать, что мир может привлекать больше, чем чудеса. И действительно, как вражда имеет силу разделять, так согласие – соединять. И Я возлюбил их, якоже Мене возлюбил еси (ст. 23). Опять и здесь слово якоже означает – столько, сколько человек может быть любим. А доказательство этой любви то, что Он Себя Самого предал за них. Сказав таким образом, что будут в безопасности, что они не совратятся, что они будут святы, что многие уверуют чрез них, что они сподобятся великой славы, что не только Сам Он возлюбил их, но и Отец, – Христос говорит, наконец, и о том, что будет (с ними) по отшествии отсюда, о наградах и венцах, им уготованных. Отче, говорит Он, ихже дал еси Мне, хощу, да идеже есмь Аз, и тии будут со Мною (ст. 24). А этого они всегда и домогались, говоря: камо идеши? (14, 5). Но что Ты говоришь? Ты просишь, чтобы получить это, а Сам еще не имеешь? Как же Ты сказал им: сядете на двою надесяте престолу (см.: Мф. 19, 28)? Как обещал много и другого, еще большего? Видишь ли, что Он говорит все это приспособительно? Иначе, как бы Он мог сказать: последи же идеши (см.: Ин. 13, 36)? Очевидно, Он говорит так для большего удостоверения в любви. Да видят славу Мою, юже дал еси Мне (17, 24). Это опять доказательство единомыслия с Отцом. Оно, конечно, выше прежних, потому что Он сказал: прежде сложения мира (ст. 24); но и в нем есть некоторое приспособление, так как Он говорит: дал еси Мне. Если же это не так, то я очень желал бы спросить противников: тот, кто дает, – дает, конечно, кому-либо существующему? Итак, неужели Отец прежде родил Сына, и уже после дал Ему славу, а сначала оставил Его без славы? Но как можно допустить это? Видишь ли, что слово: дал значит то же, что родил?

3. Почему же Христос не сказал: да будут причастниками славы, но: да видят славу? Этим Он намекает на то, что все блаженство состоит именно в созерцании Сына Божия; а отсюда происходит уже и слава. Так и Павел говорит: откровенным лицем славу Господню взирающе (2 Кор. 3, 18). В самом деле, как те, которые смотрят на солнечные лучи и наслаждаются прозрачнейшим воздухом, получают удовольствие чрез зрение, так и тогда, но гораздо в высшей степени, созерцание доставит нам наслаждение. В то же время Христос здесь показывает, что предметом созерцания будет не то, что подлежит обыкновенному зрению, но некая поразительная сущность. Отче праведный, имир Тебе не позна (Ин. 17, 25). Что это значит? Какая здесь последовательность? Этим показывает, что никто не знает Бога, кроме тех, которые познали Сына. Смысл слов Его следующий: Я хотел бы, чтобы все были в этом состоянии; но не (все) познали Тебя, хотя и ничего не могут сказать в свое оправдание. Вот это именно и значат слова: Отче праведный. В этих словах, мне кажется, Он выражает и негодование на то, что не хотели познать столь Благого и Праведного. Так как иудеи говорили, что Бога они знают, а Его не знают, то против этого Он говорит: яко возлюбил Мя еси прежде сложения мира (ст. 24), и тем защищает Себя от иудейских обвинений. В самом деле, Тот, Кто приял славу, Кто возлюблен прежде сложения мира, Кто желает их самих иметь свидетелями этой славы, – как мог быть Он противником Отцу? Несправедливо, значит, то, что говорят иудеи, будто они знают Тебя, а Я не знаю; напротив, Я знаю Тебя, другие же Тебя не познали. И сии познаша, яко Ты Мя послал еси (ст. 25). Видишь ли, что Он намекает на тех, которые говорили, будто Он не от Бога, и к этому направляет все слово? И сказах им имя Твое, и скажу (ст. 26). Но ведь Ты сказал, что совершенное знание даруется Духом? Так; но что принадлежит Духу, то – Мое. Да любы, еюже Мя еси возлюбил, в них будет, и Азе них (ст. 26). Когда они уразумеют, кто Ты, тогда узнают, что Я не чужд, но весьма любим, что Я истинный Сын и соединен с Тобою. Убедившись же в этом как должно, они соблюдут и веру в Меня, и твердую любовь. А когда они будут любить как должно, тогда Я буду пребывать в них. Видишь ли, к какому прекрасному Он пришел концу, заключив речь словом о любви, матери всех благ? Будем же веровать и любить Бога, чтобы и о нас не было сказано: Бога исповедуют ведети, а делы отмещутся Его (Тит. 1, 16), и еще: веры отверглся есть и невернаго горший есть (1 Тим. 5, 8). В самом деле, если неверный оказывает пособие и рабам, и сродникам, и чужим, а ты не заботишься и о принадлежащих к твоему роду, то какое, наконец, будет тебе оправдание, когда чрез тебя Бог подвергается хуле и поношению? Посмотри, сколько Бог дал нам поводов к благотворительности. Одного, говорит Он, милуй, как сродника, другого – как друга, третьего – как соседа, того – как согражданина, этого – как человека. Если же ничто это не трогает тебя, но ты разрываешь все узы, то узнай от Павла, что ты хуже неверного. Тот, ничего не слышавший о милостыне, ничего о том, что на Небе, превзошел тебя человеколюбием; а ты, обязанный любить самих врагов, смотришь на своих, как на врагов, и деньги бережешь больше, чем людей. Между тем деньги, будучи истрачены, не потерпят никакого вреда; а человек, оставленный без призрения, погибнет. Что это за безумие – беречь деньги и не беречь родных! Откуда вселилась эта страсть? Откуда это бесчеловечие и жестокость?

4. Если бы кто, севши как бы на вершине зрелища, взглянул на весь мир, – или, лучше, ограничимся пока, если хотите, одним нашим городом, – так, если бы кто, севши на высоком месте, мог разглядеть все человеческое, – подумай, сколько увидел бы он безрассудства, сколько пролил бы слез, каким посмеялся бы смехом, сколько почувствовал бы ненависти! Мы, действительно, поступаем так, что наши дела и смешны, и глупы, и жалки, и ненавистны. Вот один кормит собак, чтобы ловить диких зверей, а сам впадает в зверство; другой – ослов и волов, чтобы возить камни, а презирает людей, истаевающих от голода: тратит бездну золота, чтобы соорудить каменных людей, а людей настоящих, которые от бедствий сделались каменными, оставляет в небрежении. Иной собирает драгоценные камешки и с большим трудом убирает ими стены, а видя нагие члены нищих, нисколько не трогается. Одни к своим одеждам придумывают еще одежды, а между тем другие не имеют, чем покрыть и нагого тела. В судах, опять, один пожирает другого. Иной расточает все на блудниц и тунеядцев; другой – на комедиантов и плясунов; иной – на пышные постройки, на покупку сел и домов. Опять, один вычисляет проценты, другой – проценты на проценты; иной сочиняет бумаги, наполненные многими убийствами, и даже ночью не имеет отдыха, неусыпно бодрствуя на пагубу другим. Едва настал день, один бежит на прибыль неправедную, другой – на трату беспутную, а иные – на казнокрадство. Вообще, об излишнем и запрещенном много заботы, а о необходимом нет и мысли. Судящие носят действительно имя судей, а поступают, как разбойники и человекоубийцы. Если кто рассмотрит тяжбы или завещания, тот опять и здесь найдет множество зла – коварство, воровство, злые умыслы. И об этом все попечение, а о духовном нет и мысли. В церковь все приходят только для того, чтобы поглазеть; но от нас требуется не это, – нам нужны дела и чистая душа. Если же ты весь день истратишь на любостяжание и потом, придя (в церковь), скажешь несколько слов, то не только не умилостивишь Бога, но еще более раздражишь Его. Если ты хочешь преклонить на милость твоего Господа, то покажи дела: познай множество всякого рода бедствий, призри нагих, алчущих, обижаемых. Бог открыл тебе тысячи путей к человеколюбию. Итак, не будем обманывать самих себя, живя напрасно и даром, и не будем небрежны потому, что теперь здоровы. Мы уже не раз подвергались болезни и, дойдя до крайней степени изнеможения, умирали от страха и ожидания будущего. Помышляя об этом, будем думать, что опять можем подвергнуться тому же; приобретем тот же самый страх и сделаемся лучшими, – так как настоящие наши дела достойны тысячи осуждений. Заседающие в судах подобны львам и псам, а торгующие на рынках – лисицам. Да и те, которые живут, не занимаясь никакими делами, – и те пользуются свободою отдел не как должно, но губят весь досуг на театры и происходящие оттуда дурные дела. И нет никого, кто обличал бы за все это; а соревнующих и сокрушающихся, что сами не могут делать наравне с другими, – много. Но и эти последние также подвергнутся наказанию, хотя они и не делают худого, потому что не точию сия творят, но и соизволяют творящим (Рим. 1, 32). Наклонности их одинаково растленны, а из слов Апостола видно, что будет наказание и за сердечное расположение. Каждый день я говорю это и не перестану говорить. Если кто послушает, – хорошо; а если и никто не обратит внимания, то все же вы услышите это тогда, когда вам не будет от того никакой пользы, и вы станете укорять самих себя, а я буду чист от вины. Но не дай Бог, чтобы я имел только это оправдание; нет, я желал бы, чтобы вы были и похвалою для меня пред судилищем Христовым, чтобы вместе насладиться Небесными благами, по благодати и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу со Святым Духом слава во веки веков. Аминь.

1. Страшна смерть и великого исполнена ужаса, но – не для тех, кому известно высшее любомудрие. Кто ничего ясно не знает о будущем, но считает смерть разрушением и окончанием жизни, тому естественно страшиться и ужасаться ее, потому что он как бы отходит в небытие. А мы, по благодати Божией, познавшие безвестные и тайные премудрости Его и считающие смерть переселением, мы были бы неправы, если бы стали трепетать ее; напротив, мы должны радоваться и благодушествовать, потому что, оставляя эту временную жизнь, мы отходим к другой, гораздо лучшей, блистательнейшей и не имеющей конца. Вот этому-то и Христос научает нас самим делом, идя на страдание не по насилию и необходимости, но добровольно. Сия рек Иисус, сказано, изыде со ученики Своими на он пол потока Кедрска, идеже бе вертоград, в оньже вниде Сам и ученицы Его. Ведяше же и Иуда, предаяй Его место, яко множицею собирашеся Иисус ту со ученики Своими (18, 1–2). Идет среди ночи, переходит поток, спешит достигнуть места, известного предателю, и чрез то, избавляя злоумышленников от труда и освобождая их от всякого беспокойства, показывает ученикам, что идет на страдание добровольно, – а это в особенности могло утешить их, – и заключает Себя в саду, как бы в темнице. Сия рек им. Что ты говоришь? Ведь Он беседовал с Отцом, ведь Он молился? Почему же ты не говоришь, что Он пришел туда, окончив молитву? Потому, что то была не молитва, но речь – ради учеников. С Ним вошли и ученики Его в сад. До такой степени Он избавил их от боязни, что они не только уже не противоречат, но и вошли в сад. Но каким образом пришел туда Иуда? Какое он имел побуждение идти туда? Из этого видно, что Христос часто проводил ночи вне дома. Иначе, если бы Он всегда проводил ночь дома, Иуда не пришел бы в пустое место, но пошел бы в дом, в надежде найти Его там спящим. А чтобы ты, услышав о саде, не подумал, что Христос скрывался, евангелист присовокупил: ведяше Иуда место, – и не только это, но еще и то, что множицею собирашеся ту со ученики Своими. Действительно, Он часто бывал с ними наедине и беседовал о предметах необходимых, о которых другим не следовало слышать. Это Он делал по преимуществу в горах и в садах, всегда изыскивая местность, удаленную от шума, чтобы внимание не отклонялось от слушания. Иуда убо прием спиру и от архиерей и фарисей слуги, прииде тамо (ст. 3). Те неоднократно и прежде посылали схватить Его, но не могли. Из этого видно, что Он и теперь предал Себя добровольно. Но каким образом уговорили спиру? Это были солдаты, готовые делать все за деньги. Иисус же, ведый вся грядущая нань, изшедрече им: кого ищете? (ст. 4). То есть не теперь только и не из того, что они пришли, Он узнал об этом, но уже наперед знал все это и потому без смущения говорил и действовал. Почему же они приходят с оружием, намереваясь схватить Его? Они боялись Его последователей. По этой же причине они и напали на него поздно ночью. Изшед рече им: кого ищете? Отвещаша Ему: Иисуса Назореа (ст. 4–5). Видишь ли непреоборимую силу, – как Он, находясь среди их, ослепил глаза их? А что не темнота была причиною – это показал евангелист, сказавши, что они имели и светильники. Да если бы и не было светильников, все же они должны были бы узнать Его по голосу. Если же они и не знали Его, то как мог не узнать Иуда, который неразлучно находился с Ним? Ведь и он стоял вместе с ними и, однако ж, не только, подобно им, не узнал Его, но и повергся вместе с ними на землю. Это сделал Иисус для того, чтобы показать, что без Его соизволения они не только не могли бы взять Его, но и увидеть Его, хотя Он находился среди них. Паки вопроси их: кого ищете? (см.: ст. 7). О, безумие! Слово Его повергло их на землю; а они и после того, как испытали столь великую силу, не обратились, но опять устремляются на то же. Потому, исполнив со Своей стороны все, Он, наконец, предает Себя и говорит им: рех вам, яко Аз есмь (ст. 8). Стояше же и Иуда, иже предаяше Его (ст. 5). Заметь незлобие евангелиста: он не поносит предателя, но рассказывает событие, стараясь одно лишь показать, что все произошло по Его соизволению. А чтобы кто-нибудь не сказал, что Он Сам расположил их к тому, – так как Сам Себя отдал им и объявил Себя пред ними, – Христос сначала сделал все, что могло отклонить их от предприятия, и уже тогда, как они остались упорными в злобе и не имели никакого оправдания, предал им Себя, говоря: аще убо Мене ищете, оставите сих ити (ст. 8). Так до последней минуты выказывает Свою любовь к ученикам! Если, говорит, вы во Мне имеете нужду, то не трогайте их. Вот Я Сам Себя предаю вам. Да сбудется слово, еже рече, яко не погубих от них никогоже (см.: ст. 9). Под именем погибели разумеет здесь не эту смерть, но ту – вечную; а евангелист принял эти слова и в смысле настоящей смерти. Может быть, кто-нибудь удивится, как не взяли вместе с Ним и не умертвили апостолов, особенно когда Петр раздражил их своим поступком с рабом. Кто же удержал их? Не другой кто, а та же сила, которая повергла их на землю. Потому-то и евангелист, желая показать, что это произошло не по их воле, но по силе и воле Того, Кто был взят ими, и присовокупил: да сбудется слово, еже рече, яко не погубил от них никогоже.

2. Ободренный этими словами, равно как и тем, что уже совершилось, Петр поднимает в это время оружие против пришедших. Но как же, скажешь, был нож у того, кому заповедано было не иметь ни дорожной сумы, ни двух одежд (см.: Мф. 10, 10)? Мне кажется, Петр боялся именно этого, и потому заранее приготовил. Если же ты спросишь: каким образом тот, кому дано повеление не ударять в ланиту, делается человекоубийцею, – (я отвечу), что, действительно, ему заповедано было не мстить за себя; но здесь он мстил не за себя самого, а за своего Учителя. Притом же ученики не были еще вполне совершенны. Если ты хочешь видеть Петра любомудрствующим, то посмотри на него впоследствии, когда он подвергается ранам и переносит их с кротостию, терпит бесчисленное множество бедствий и не раздражается. А Христос и здесь совершает чудо и тем в одно и то же время и научает нас благодетельствовать зло творящим, и обнаруживает Свою силу. Рабу Он возвращает ухо, а Петру говорит: еси приемшии ножножем погибнут (Мф. 26, 52). Как поступил при умовении (ног), смирив горячность Петра угрозою, так поступает и здесь. А о имени раба евангелист упоминает по той причине, что это событие было весьма важно не потому только, что Христос исцелил, но и потому, что исцелил человека, который пришел взять Его и немного после имел ударить Его в ланиту, что этим Он отстранил долженствовавшую возникнуть отсюда брань на Его учеников. Поэтому-то евангелист сказал и имя, чтобы тогдашние читатели могли изыскать и исследовать, действительно ли это так было (см.: Ин. 18, 10). Не без намерения также он говорит и о правом ухе; как мне кажется, он хотел показать горячность Апостола, так как он устремился почти на самую голову. Но Иисус не только Петра останавливает угрозою, но и других утешает следующими словами: чашу, юже даде Мне Отец, не имам ли пити ея? (ст. 11). Этим Он показывает, что все, что теперь совершается, зависит не от силы врагов, но от Его соизволения, а вместе с тем обнаруживает, что Он не противник Божий, но послушен Отцу даже до смерти. Тогда-то уже яша Иисуса и связаша Его, и ведоша Его ко Анне первее (ст. 12–13). Для чего же к Анне? От полноты удовольствия они хвалились этим событием, как бы одержали победу. Анна бе тесть Каиафе. Бе же Каиафа давый совет Иудеом, яко у не есть единому человеку умрети за люди (ст. 13–14). Для чего евангелист опять напомнил нам это пророчество? Для того, чтобы показать, что все это совершилось для нашего спасения и что такое величие этой истины, что и сами враги предвозвещали о том. Итак, чтобы слушатель не смутился, услышав об узах, напоминает об этом пророчестве, то есть что смерть Его была спасением для вселенной. По Иисусе же идяше Симон Петр и другий ученик (ст. 15). Кто этот другой ученик? Тот, кто написал об этом. Почему же он не называет себя по имени? Когда он возлежал на персях Иисусовых, тогда была у него причина скрыть свое имя: но почему он это делает теперь? По той же самой причине. В самом деле, и здесь он повествует о великом подвиге, то есть что в то время, когда все разбежались, он последовал. Поэтому-то он скрывает свое имя и о Петре упоминает прежде, чем о себе. О себе же он был вынужден упомянуть здесь, чтобы показать, что он обстоятельнее всех других рассказывает о происшествиях во дворе, потому что он сам был внутри двора. И смотри, как он отстраняет от себя похвалу! Чтобы кто-нибудь не сказал, что он в то время, как все удалились, прошел даже далее Симона, он говорит: знаем бе архиереови (ст. 15), – чтобы никто не удивлялся тому, что он последовал, и никто не превозносил его за мужество.

Напротив, поведение Петра, точно, удивительно: он был весьма боязлив и, однако ж, дошел до самого двора, тогда как все другие удалились. Что он пришел туда, это показывает его любовь; а что он не вошел во двор, это зависело от его страха и боязни. Для того именно евангелист и описал это, чтобы наперед приготовить извинение его отречению. О себе же самом он, не как что-нибудь важное, замечает, что он знаем бе архиереови; но так как сказал, что он один вошел с Иисусом, то, чтобы ты не подумал, что это было делом его великой души, он выставляет на вид и причину этого поступка. А что и Петр вошел бы, если бы ему было дозволено, показал это в последующем повествовании. Действительно, когда (Иоанн) вышел и приказал привратнице ввести его, Петр тотчас вошел. Почему же он сам не ввел его? Он не отставал от Христа, но следовал за Ним, и потому приказал женщине ввести Петра. Что ж эта женщина? Еда и ты ученик еси Человека Сего? А он отвечает: несмь (ст. 17). Что ты говоришь, Петр? Не сказал ли ты недавно, что, если надобно будет мне и душу свою положить за Тебя, я положу? Итак, что же случилось, что ты не в состоянии перенести даже вопроса привратницы? Разве воин спрашивал тебя? Разве один из тех, которые взяли? То была простая и ничтожная привратница, да и вопрос был не резкий. В самом деле, она не сказала: и ты ученик этого обманщика и губителя, но – Человека Сего; а это, скорее, были слова сострадающей и соболезнующей. Но Петр и этого не вытерпел. А слова: еда и ты сказаны потому, что Иоанн был уже во дворе. Так кротко говорила эта женщина! Но ничего этого не заметил и не обратил на это внимания ни в первый раз, ни во второй, ни даже в третий, доколе алектор не возгласил; да и это не образумило его, пока Иисус не взглянул на него с горестию. Он стоял с слугами архиерейскими и грелся (см.: ст. 18), а Христос, связанный, содержался в доме. Впрочем, это говорим мы не с тем, чтобы осудить Петра, но чтобы показать истину слов Христовых. Архиерей же вопроси Иисуса о ученицех Его и о учении Его (ст. 19).

3. Какое лукавство! Теперь он хочет узнать, между тем как постоянно слышал Христа, когда Он проповедовал во храме и учил открыто! Не имея возможности ни в чем обвинить Его, стали спрашивать об учениках, вероятно о том, где они, для чего Он их собрал, с каким намерением и с какою целию. Все же это говорил с желанием обличить Его, как возмутителя и нововводителя, как будто никто другой не внимал Ему, кроме их одних, как будто то было какое-нибудь злое скопище. Что же Христос? Опровергая это, Он говорит: Аз не обинуяся глаголах миру (ст. 20), – а не ученикам наедине; Я открыто учил в церкви. Что же? Разве Он ничего не говорил втайне? Говорил, но не потому, как думали они, – не из боязни и не с намерением произвести возмущение, а только в тех случаях, когда преподаваемое Им учение превышало понятие простого народа. Что Мя вопрошавши? Вопроси слышавших (ст. 21). Это слова не человека надменного и упрямого, но твердо уверенного в истине своих слов. Что Он в начале говорил: аще Аз свидетельствую о Мне, свидетельство Мое несть истинно (5, 31), то же самое выражает и теперь, желая представить свидетельство вполне достоверное. В самом деле, так как архиерей спрашивал Его об учениках, как учениках, то Он отвечает: Меня ты спрашиваешь о Моих? Спроси врагов, наветников, тех, которые связали Меня: пусть они говорят. Ведь самое несомненное доказательство истины, когда кто призывает врагов в свидетели своих слов. Что же архиерей? Ему надобно было бы произвести такое исследование, но он этого не сделал, а между тем за то, что Христос сказал так, един от предстоящих слуг у дари Его в ланиту (ст. 22). Что может быть наглее этого? Ужаснись небо, вострепещи земля при таком долготерпении Владыки и при такой несправедливости рабов! И что же было Им сказано? Ведь Он сказал: что Мя вопрошаеши? – не потому, чтобы отказывался отвечать, но потому, что хотел устранить всякий повод к несправедливости. И между тем, как за такой ответ Его ударили в ланиту, Он, несмотря на то что мог все поколебать, и истребить, и ниспровергнуть, – ничего такого не делает, а, напротив, произносит слова, могущие укротить всякое зверство. Аще зле, говорит, глаголах, свидетельствуй о зле, то есть, если ты можешь порицать Мои слова, докажи это, если же не можешь, что Мя биеши? (ст. 23). Видишь ли судилище, исполненное шума, смятения, ярости и бесчинства? Архиерей спрашивал злонамеренно и коварно; Христос отвечал прямо и как должно. Что же затем следовало сделать? Опровергнуть или принять слово Его.

Но этого не делают; а раб ударяет Его в ланиту Значит, это уже не судилище, а заговор и насилие. Потом, так как и при всем этом не нашли ничего, то отсылают Его, связанного, к Каиафе (см.: ст. 24).

Бе же Симон Петр стоя и греяся (ст. 25). О, в какую бесчувственность погружен был этот горячий и пламенный человек в то время, как отводили Иисуса! И после всего этого он даже не трогается с места, но все еще греется, – чтобы ты знал, как велика слабость нашей природы, когда ее оставит Бог. И, когда спросили его, – он опять отпирается. Затем родственник раба, емуже Петр уреза ухо, негодуя на этот поступок, говорит: не аз ли тя видех в вертограде? (ст. 26). Но ни сад, ни пламенная любовь, которую там выказал (Христос) в беседе с учениками, не привели ему на память то, что было: он все это забыл от страха. Но для чего все евангелисты согласно написали об этом? Не для того, чтобы осудить ученика, но чтобы нас научить, как худо не возлагать всего упования на Бога, а надеяться на себя. Ты же, с своей стороны, подивись попечительности Учителя: и в то время, как Сам находился во власти (врагов) и был связан, Он оказывает великое промышление об ученике, – восстановляет Своим взглядом падшего и приводит его в слезы. Ведоша же Иисуса от Каиафы в претор (ст. 28). Так было для того, чтобы множество судей, даже против воли, засвидетельствовало, что истину исследовали с точностию. Бе же утро (ст. 28). К Каиафе ведут прежде, нежели алектор возгласил, а к Пилату – утром. Таким обозначением времени евангелист показывает, что Каиафа целую половину ночи допрашивал Его, но ни в чем не обличил, а потому и отослал к Пилату. Предоставив другим повествовать о том, сам Иоанн говорит о дальнейшем. И смотри, как смешны иудеи! Схватили невинного, взялись за оружие, а в преторию не входят, да не осквернятся (ст. 28). Между тем, какое, скажи мне, осквернение – войти в судилище, где преступники получают законное возмездие? Но те, которые одесятствовали мяту и анис (см.: Мф. 23, 23), не думали, что они оскверняются, когда убивают несправедливо; а войти в судилище считали для себя осквернением. Но почему они сами не убили Его, а привели к Пилату? Главным образом потому, что их начальство и власть в то время были уже весьма ограниченны, так как они находились под владычеством у римлян; а с другой стороны, они опасались, чтобы впоследствии времени не быть обвиненными от Пилата и не подвергнуться наказанию. Ачто значат слова: да ядят пасху (ст. 28)? Ведь и Сам Христос совершил Пасху в первый день опресночный (Мф. 26, 17)? Или евангелист называет здесь Пасхою весь праздник, или иудеи, действительно, тогда совершали Пасху, а Христос совершил ее одним днем прежде, чтобы Его заклание было в пяток, когда совершалась и ветхозаветная Пасха. Таким-то образом иудеи, взявшись за оружие, что было непозволительно, и проливая кровь, выказывают особенную разборчивость в отношении к месту и вызывают к себе Пилата. Пилат вышел и говорит: кую вину приносите на Человека Сего? (Мф. 18, 29).