Чтение онлайн

Неспособность гражданского общества к реальной политической конкуренции. С 1917 г. правящая в государстве партия объединяет почти всю публичную власть, практическая несменяемость руководителей государства делает невозможным системный контроль гражданского общества за группой лиц, управляющих государством. Правовой нигилизм официальных интерпретаторов закона превратился из отклонения от нормы правосознания в вариант его нормы. В среде субъектов публичной власти сформировалась особая корпоративная солидарность, способствующая сокрытию нарушений от внешней среды (населения). Цеховая взаимовыручка сплачивает исполнительную, законодательную и судебную власти на горизонтальном уровне, способствуя отстаиванию групповых интересов. Сосредоточение в руках одной группы лиц всех инструментов контроля корректности избирательных процедур делают практически невозможным для обычного гражданина доказательно убедиться в достоверности/недостоверности результатов голосования.

Рассмотренные выше тенденции могут показаться спорными, а их описание излишне прямолинейным, но без учета описанных в настоящей главе онтологических особенностей правопорядка невозможно анализировать российскую концепцию толкования закона. Эти и многие другие, подчас латентные, государственно-правовые закономерности имеют определяющее значение для изучения возможности имплементации английских правовых институтов и оценки современных интерпретационных практик в России.

Современный этап правового развития России характеризуется повышением интереса к опыту толкования законов в других государствах. Необходимость соблюдения ряда европейских конвенций, «определенная вестернизация российского общества, некоторое заимствование западных политических, культурных, нравственных ценностей приводят к закреплению «прав человека» в качестве некоего эталона цивилизованности» [554] . Несмотря на то, что российскую правовую систему принято относить к романогерманской правовой семье и правотворческая деятельность судов в ней официально не признается, но решения Конституционного Суда Российской Федерации, Постановления Пленумов Верховного Суда Российской Федерации и Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации приобретают характер прецедентов толкования, которым нижестоящие суды должны следовать в своих решениях.

Как отмечалось ранее, интерпретация нормы права способом прецедентного толкования в России имеет существенные отличия от применения доктрины прецедента в английском праве. Обладающий определенными полномочиями российский субъект толкования закона в своих интерпретационных актах (постановлениях, определениях, решениях, обзорах судебной практики и т. п.) разъясняет порядок применения существующей нормы в целях формирования единообразной интерпретационной практики на территории государства. В актах толкования интерпретатор демонстрирует ошибки, допускаемые судебной (интерпретационной) практикой, исследует их природу и предлагает способы устранения.

Среди тенденций развития российской концепции толкования закона следует отметить возрастание значения интерпретационных актов субъектов международного права, в частности, Европейского Суда по правам человека, повышение роли прецедентного толкования и доминирование официального толкования закона.

Председатель Высшего Арбитражного Суда Российской Федерации А.А. Иванов, сторонник развития прецедентного права в России, отмечает, что российская практика формулирования прецедентов сложилась еще в конце XIX – начале XX века в работе Гражданского кассационного департамента Правительствующего сената. То, что в последние 20 лет мы вновь наблюдаем переход к прецедентной системе – «это движение в правильном направлении» [555] .

Сторонники легализации прецедентного права в России отмечают, что указанная система обладает рядом преимуществ: стабильность правоприменительной практики; укрепление статуса судебной власти;

снижение влияния на судей различных внешних факторов; возможность оперативно реагировать на изменения в общественных отношениях.

В то же время не все российские юристы согласны с таким мнением, например, А. Курбатов указывает на следующие проблемы, которые могут возникнуть при введении прецедентного права:

1) игнорирование норм Конституции и законов;

2) нарушение принципа разделения властей;

3) нарушение единства экономического и правового пространства права [556] .

По мнению Т.Г. Морщаковой, для того, чтобы стать прецедентной страной, нужно избавиться от статутов, т. е. законов, а это невозможно, потому что противоречит историческому развитию правовых систем. Согласно ее позиции, развитие правовых систем (не только российской) идет по определенной линии – от прецедентного права к статутному, и наоборот не бывает [557] . Авторитет закона, глубина и точность актов доктринального толкования формируются на протяжении длительного отрезка времени, подтверждающего или опровергающего те или иные интерпретационные взгляды ученых-юристов. Представляется, что доказанность существования государственно-политических и философско-правовых закономерностей проявляется на протяжении относительно продолжительного периода. Увлечение в недавнем прошлом обоснованием социалистического права, попытки авторитетных ученых-правоведов доказать близкое «отмирание» государства и права, признание актов политических партий в качестве источников права и т. д. демонстрируют степень воздействия исполнительной власти на юридическую науку. «Вспомним, что юридическая наука, да и другие гуманитарные науки многие десятилетия были официально идеологизированы. Официальная идеологизированность означала ориентацию на монолитное единство, прежде всего в вопросах правопонимания, в вопросах предметно-методологических» [558] .

Перспективой развития российской концепции толкования является переход от мифов юридической теории к реалиям правовой действительности, в которой важная роль отводится как законодателям, так и интерпретаторам законов. Существуют опасения ослабления возможностей отдельного человека и укрепления позиций институтов государства. Концепция официального толкования закона способствует воспроизводству материального и процессуального неравенства сторон в юридических процессах с участием субъектов публичной власти. Усиление роли государства в управлении российским обществом является объективной закономерностью, которую требуется учитывать в прогнозах развития способов интерпретации.

И.Л. Честнов обращает внимание на прагматический поворот в праве, который «призван реконструировать догматичность традиционной юриспруденции, реифицирующей юридические понятия и занимающейся преимущественно схоластическим анализом связей между ними» [559] . Представляется, что надо очевиднее констатировать сложившиеся соотношения между юридической наукой и практикой, между правом в книгах и живым правом. М.В. Антонов предлагает пересмотреть отношение к системным понятиям в праве («правовая система», «система права»), по его мнению «отечественное теоретическое правоведение стоит перед потребностью «инвентаризации» своего концептуального аппарата и его «юридизации», которые бы позволили избежать двусмысленных и теоретически необоснованных схем» [560] .

Е.Г. Самохина, рассматривая правовую концепцию П. Шлага, обращает внимание на то, что право не может быть стабильным и неизменным феноменом, что единственного адекватного значения текста права не существует, право не может быть свободно от ценностного подхода. Интерпретация не является нейтральной процедурой. Ценностные суждения интерпретатора, или его процесс мышления, мироощущение, его социальная среда неразрывно вплетены в процесс интерпретации [561] .

Толкование закона можно рассматривать как наделение своими значениями чужого текста. Интерпретатор «начиняет» текстуальные нормативные понятия своими представлениями о сущем и должном правопорядке. Неопределенная связь абстрактной нормы закона с конкретным правоотношением приобретает в результате толкования и применения определенность, которую можно материализовать принудительными методами. Не существует полной и непротиворечивой нормативной системы, из чего вытекают высокие полномочия интерпретатора, превращающего «неточные» положения закона в императивные формулировки правоприменительного акта.