Чтение онлайн

Буквально — хлеб наш насущный дай нам сегодня (слав. днесь; Вульг. hodie). Слово "хлеб" совершенно аналогично тому, какое употребляется в наших русских выражениях: "трудом зарабатывать себе хлеб", "трудиться из-за куска хлеба" и проч., т.е. под хлебом здесь следует понимать вообще условие для жизни, пропитание, известное благосостояние и т.д. В священном писании "хлеб" часто употребляется в собственном смысле (cibus, а farina cum aqua permixta compactus atque coctus — Гримм), но означает также и вообще всякую пищу, нужную для существования человека, и не только телесную, но и духовную (ср. Ин. 6 гл. — о хлебе небесном). Комментаторы совсем не обращают внимания на слово "наш". Это, положим, мелочь, но в Евангелии важны и мелочи. С первого раза представляется не совсем понятным, зачем нам нужно просить себе хлеба у Бога, когда этот хлеб "наш", т.е. уже принадлежит нам. Слово "наш" представляется, по-видимому, лишним; можно было бы просто сказать, "хлеб насущный дай нам сегодня". Объяснение будет дано ниже. "Насущный" объясняется различно и принадлежит к числу труднейших. Слово встречается только здесь и еще у Лк. 11:3. В ветхозаветной и классической греческой литературе оно нигде еще не найдено. Объяснение его "было пыткой для богословов и грамматиков" (carnificina theologorum et grammaticorum). Один писатель говорит, что "желать достигнуть здесь чего-нибудь точного — это все равно, что губкой гвоздь вколачивать" . Пробовали избегнуть затруднений указанием, что здесь — ошибка переписчика, что в подлиннике первоначально было , т.е. хлеб для нашего существования. Переписчик удвоил по ошибке в слове и в соответствие этому изменил в . Так и образовалось евангельское выражение: . На это, не входя в подробности, скажем, что слово препятствует совершенно такому толкованию; кроме того, у Лк. 11:3 стоит несомненно — как и у Матфея. Поэтому рассматриваемое толкование теперь совершенно оставлено. Из существующих и принятых новейшими учеными толкований можно отметить три.

1. Производят слово "насущный" от греч. предлога (на) и (так в оригинале) от , быть. Такое толкование имеет за себя авторитет древних церковных писателей, и именно тех, которые писали на греческом языке, между ними Златоуста, Григория Нисского, Василия Великого, Феофилакта, Евфимия Зигабена и др. Если слово понимать так, то оно будет значить: "хлеб, нужный для нашего существования, необходимый для нас, дай нам сегодня". Такое толкование, очевидно, принято и в нашей славянской и русской Библии. Против него возражают, что если нигде, кроме молитвы Господней, не встречается слова , то встречается, однако, и др., слово, сложенное из того же предлога и глагола, но с опущением . Поэтому, если бы в Евангелии говорилось именно о хлебе "насущном", то сказано было бы не , а . Далее, в народном словоупотреблении означало имущество, состояние, и если бы Христос употребил именно в этом смысле, то это было бы не только "бесцельно" (Винер-Шмидель), но не имело бы и смысла; если же Он употребил его в смысле бытие (хлеб, нужный для нашего бытия, существования) или существо, сущность, действительность, то все это отличалось бы философским характером, так как в этом смысле употребляется исключительно у философов, и слова Христа не были бы понятны простому народу.

2. Производят слово от и — приходить, наступать. Слово это имеет разные значения; для нас важно только, что в выражении оно означает завтрашний, или наступающий, день. Слово это составлено самими евангелистами и приложено к в значении будущий хлеб, хлеб наступающего дня. Подкрепление для такого толкования находят в словах Иеронима, у которого, среди его, довольно кратких толкований, встречается следующая заметка. "В Евангелии, которое называется Евангелием Евреев, вместо насущного хлеба я нашел махар, что значит завтрашний (crastinum); так что смысл должен быть таков: хлеб наш завтрашний, т.е. будущий дай нам сегодня". На этом основании множество новейших критиков, включая сюда и лучших, напр., немецких составителей грамматик к Новому Завету Винер-Шмиделя, Блясса и экзегета Цана, предположило, что слово означает завтрашний (от , т.е. ). Такое объяснение дает, между прочим, и Ренан. Совершенно понятно, какая разница в смысле получается от того, примем ли мы это толкование, или согласимся с предыдущим. Однако, если принять толкование Иеронима, то следовало бы признать, не говоря о разных филологических затруднениях, что оно противоречит словам Спасителя в 6:34 — "не заботьтесь о завтрашнем дне;" непонятно было бы также, почему же мы просим: "завтрашний хлеб дай нам сегодня". Указывая на махар, сам Иероним переводит словом super-substantialis. От и сложных с ним, по Кремеру, нельзя доказать ни одного производства с окончанием на ; напротив, от таких слов производится много. В словах, сложенных с , у которых корень начинается с гласной, слияние избегается через опущение , как в слове ; но так бывает не всегда и удерживается, напр., в таких словах, как (в других случаях ), (в церк. греч. ), , (у Гомера = ). Таким образом, следует допустить, что образовалось от , подобно аналогичным образованиям из слов, оканчивающихся на — ( — — , — и проч.). Значение же в рассматриваемом месте будет не философское, а просто — существо, природа, и означает "хлеб, нужный для нашего существования или для нашей природы". Понятие это хорошо выражается в русском слове "насущный". Такое объяснение сильно подтверждается и употреблением слова, у классиков (напр., у Аристотеля) в смысле даже жизни, существования. "Хлеб насущный", т.е. нужный для существования, для жизни, есть, по Кремеру, краткое обозначение встречающегося в Притч. 30:8 [88] еврейского лехем хок, урочный хлеб, которое у LXX переводится словами: нужный (нужное) и достаточный (русск. насущный). По Кремеру следует переводить: "наш, нужный для нашей жизни, хлеб дай нам сегодня". Обстоятельство, что толкование "завтрашний" встречается только у латинских писателей, но не греческих, имеет здесь решающее значение. Златоуст, конечно, неплохо знал греческий язык, и если не сомневался, что употреблено в смысле "насущный", то это толкование следует предпочитать толкованию латинских писателей, которые хорошо иногда знали греческий, но не так все-таки, как природные греки.

3. Толкование аллегорическое, отчасти вызванное, по-видимому, трудностями других толкований. В духовном смысле объясняли это слово Тертуллиан, Киприан, Афанасий, Исидор Пилусиот, Иероним, Амвросий, Августин и мн. др. Конечно, в приложении выражения к "духовному хлебу" нет, собственно, ничего, подлежащего возражениям. Однако в понимании этого "духовного хлеба" среди толкователей встречается такая разница, что это лишает их толкования почти всякого значения. Одни говорили, что под хлебом здесь разумеется хлеб таинства причащения, другие указывали на духовный хлеб — Самого Христа, причисляя сюда и евхаристию, третьи — только на учение Христа. Таким толкованиям больше всего, по-видимому, противоречит слово "сегодня", а также и то обстоятельство, что в то время, когда произносил Свои слова Христос, по евангелисту, таинство причащения еще не было установлено.

Переводы "ежедневный" хлеб, "сверхъестественный" следует признать совершенно неточными.

Читатель видит, что из приведенных выше толкований лучшим представляется первое. При нем получает некоторое особенное значение и слово "наш", которое, говорят, хотя и "не представляется излишним", но могло бы быть и опущено. По нашему мнению, наоборот, оно имеет смысл, и довольно важный. Какой хлеб и по какому праву мы можем считать "нашим?" Конечно, тот, который приобретается нашими трудами. Но так как понятие о заработанном хлебе весьма растяжимо, — один трудится много и приобретает мало, другой трудится мало и приобретает много, — то понятию о "нашем", т.е. заработанном, хлебе ограничивается словом "насущный", т.е., необходимый для жизни, и затем словом "сегодня". Хорошо было сказано, что здесь просто указывается на золотую середину между бедностью и богатством. Соломон молился: "нищеты и богатства не давай мне, — питай меня хлебом насущным" (Притч. 30:8).

Русский перевод точен, если только признать, что "оставляем" действительно поставлено в настоящем времени, а не в аористе , как в некоторых кодексах. (Аорист (греч. "неопределенный"), глагольная форма, выражающая одновременно прошедшее время и совершенный (или ограниченный) вид; аористом может называться и сама эта комбинация значений прошедшего времени и совершенного вида, особенно если она выражается единым, нечленимым в формальном отношении показателем. Наиболее известны примеры аориста в древних индоевропейских языках: древнегреческом (из грамматической традиции которого данный термин и заимствован), древнеиндийском, старославянском. Прим. ред.) Слово имеет "лучшую аттестацию". Тишендорф, Альфорд, Весткотт-Хорт ставят , мы оставили, но Вульгата — настоящее (dimittimus), так же Иоанн Златоуст, Киприан и другие. Между тем, разница в смысле, смотря по тому, примем мы то или другое чтение, получается значительная. Прости нам грехи наши, потому — что мы сами прощаем, или уже простили. Всякий может понять, что второе, так сказать, категоричнее. Прощение нами грехов ставится как бы условием для прощения нас самих, деятельность наша земная здесь служит как бы образом для деятельности небесной. Образы заимствованы от обыкновенных заимодавцев, дающих взаймы деньги, и должников, их получающих и затем возвращающих. Пояснением прошения может служить притча о богатом, но милостивом царе и безжалостном должнике (Мф. 18:23-35). Греч. означает должника, который должен уплатить кому-нибудь , денежный долг, чужие деньги (aes alienum). Но в более обширном смысле означает вообще какие-нибудь обязательства, всякую плату, подать, а в рассматриваемом месте слово это поставлено вместо слова грех, преступление (, ). Слово употреблено здесь по образцу еврейского и арамейского лоб, которое означает и денежный долг (debitum), и вину, преступление, грех (= culpa, reatus, peccatum).

Второе предложение (как и мы оставляем и проч.) приводило издавна в большое затруднение толкователей. Прежде всего рассуждали о том, что разуметь под словом как , — принимать ли его в строжайшем смысле, или в более легком, применительно к человеческим слабостям. Понимание в строжайшем смысле приводило многих церковных писателей в трепет от того, что самый размер или количество божественного прощения наших грехов вполне определяется размерами нашей собственной способности или возможности прощения грехов нашим ближним. Другими словами, божественное милосердие определяется здесь человеческим милосердием. Но так как человек не способен к такому же милосердию, какое свойственно Богу, то положение молящегося, не имевшего возможности примириться, заставляло многих содрогаться и трепетать.

Автор приписываемого святому Иоанну Златоусту сочинения Opus iniperf. in Matth. свидетельствует, что в древней церкви молящиеся второе предложение пятого прошения совсем опускали. Один писатель советовал: "говоря это, о, человек, если будешь делать так, т.е. молиться, думай о том, что сказано: "страшно впасть в руки Бога живого".

Некоторые, по свидетельству Августина, старались сделать как бы некоторый обход и вместо грехов разумели денежные обязательства. Иоанн Златоуст, по-видимому, желал устранить затруднение, когда указывал на различие отношений и обстоятельств: "отпущение первоначально зависит от нас, и в нашей власти состоит суд, произносимый о нас. Какой ты сам произносишь суд о себе, такой же суд и Я произнесу о тебе; если простишь своему собрату, то и от Меня получишь то же благодеяние — хотя это последнее на самом деле гораздо важнее первого. Ты прощаешь другого потому, что сам имеешь нужду в прощении, а Бог прощает, Сам ни в чем не имея нужды; ты прощаешь собрату, а Бог рабу; ты виновен в бесчисленных грехах, а Бог безгрешен". Современные ученые также не чужды сознания этих трудностей и стараются объяснить слово "как" , — по-видимому, правильно, — в несколько смягченном виде. Строгое понимание этой частицы не допускается контекстом. В отношениях между Богом и человеком с одной стороны и человеком и человеком с другой не наблюдается полного равенства (paritas), а есть только сходство довода (similitudo rationis). Царь в притче оказывает рабу больше милосердия, чем раб — своему товарищу. И "как" можно переводить словом "подобно" (similiter). Здесь подразумевается сравнение двух действий по роду, а не по степени.

В заключение скажем, что мысль о прощении грехов от Бога под условием прощения грехов нашим ближним была, по-видимому, чужда по крайней мере язычеству. По словам Филострата (Vita Apoll. 1:11), Аполлоний Танский предложил и рекомендовал молящемуся обращаться к богам с такою речью: "вы, о боги, заплатите мне мои долги, — мне должное" .

Слова "и не введи" сразу же дают понять, что Бог вводит в искушение, есть причина его. Другими словами: если мы не будем молиться, то можем впасть в искушение от Бога, который введет нас в него. Но возможно ли и каким образом возможно приписывать такое дело Высочайшему Существу? С другой стороны, такое понимание шестого прошения, по-видимому, противоречит словам Апостола Иакова (1:13), который говорит: "в искушении (во время, среди искушения) никто не говорит: Бог меня искушает; потому что Бог не искушает злом и сам не искушает никого". Если так, то зачем — молитва к Богу, чтобы Он не вводил нас в искушение? Он и без молитвы, по апостолу, никого не искушает и не будет искушать. В другом месте (1:2) тот же апостол говорит: "с великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения". Отсюда можно заключить, что, в некоторых по крайней мере случаях, искушения бывают даже полезны и потому об избавлении от них молиться нет надобности. Если мы обратимся к Ветхому Завету, то найдем, что "Бог искушал Авраама" (Быт. 22:1); 2 Цар. 24:1: "гнев Господень опять возгорелся на Израильтян, и возбудил Он в них Давида сказать: пойди, исчисли Израиля и Иуду" (ср. 1 Пар. 21:1 [89] ). Мы не объясним этих противоречий, если не признаем, что Бог попускает зло, хотя и не есть виновник зла. Причиною зла служит свободная воля свободных существ, которая раздвояется вследствие греха, т.е. принимает или доброе, или злое направление. Вследствие существования в мире добра и зла, самые мировые действия или явления разделяются также на злые и добрые, зло появляется подобно тому, как муть среди чистой воды или как отравленный воздух в чистом. Зло может существовать независимо от нас; но мы можем сделаться в нем участниками в силу того, что живем среди зла. Глагол , употребленный в 13 ст., не так силен, как , первым не выражается насилия, вторым — выражается. Таким образом "не введи нас в искушение" значит "не вводи нас в такую среду, где существует зло", не допускай этого. Не допускай того, чтобы мы, вследствие своего неразумия, шли в сторону зла, или, чтобы зло надвинулось на нас независимо от нашей вины и воли. Такая просьба естественна и была вполне понятна слушателям Христа, потому что основывается на глубочайшем знании человеческой природы и мира. По-видимому, нет особенной надобности рассуждать здесь о самом характере искушений, из которых одни представляются полезными для нас, а другие вредными. В еврейском существуют два слова, бахан и наса (оба слова употреблены в Пс. 25:2 [90] ), которые значат испытывать, и употребляются чаще о справедливом, чем несправедливом испытании. В Новом Завете обоим этим словам соответствует только одно , а LXX переводят их двумя ( и ). Целью искушений может быть то, чтобы человек был — испытан (Иак. 1:12 [91] ), и такая деятельность может быть свойственна Богу и полезна для людей. Но если христианин, по Иакову, должен радоваться, когда впадает в искушение, потому что вследствие этого он может оказаться , и получит венец жизни (Иак. 1:12), то и в этом случае он должен "молиться о сохранении от искушений", потому что он не может утверждать, что преодолеет испытание — . Так Христос называет (Мф. 5:10-11) блаженными тех, которых преследуют и злословят за имя Его; но "какой христианин будет искать злословия и преследований, и даже сильно к ним стремиться?" (Толюк).

Тем опаснее для человека искушения от диавола, который называется , . Это слово со временем получило худое значение, как и употребленное несколько раз в Новом Завете . Отсюда под словами "не введи нас в искушение" можно разуметь не искушение от Бога, а от диавола, который действует на наши внутренние склонности и этим ввергает нас в грех. Понимание "не введи" в позволительном смысле: "не попускай, чтобы мы были искушаемы" (Евфимий Зигабен), и в особенном смысле, в смысле искушения, которого мы не можем перенести, нужно отвергнуть, как ненужное, и произвольное. Если, таким образом, искушение в рассматриваемом месте означает искушение от диавола, то такое объяснение должно повлиять на последующее значение от лукавого — . С этим словом мы уже встречались, здесь оно переводится в русском и славянском неопределенно "от лукавого", в Вульг. а malo, нем. перев. Лютера von dem Uebel, англ. from evil, т.е. от зла. Такой перевод оправдывается тем, что если бы здесь следовало разуметь "от диавола", то была бы тавтология: не введи нас во искушение (подразум. от диавола), но избавь нас от диавола. То в средн. роде с артиклем и без существит. означает зло (см. объяснения к 5:39); а если бы Христос разумел здесь диавола, то, как справедливо замечают, мог бы сказать: или . связи с этим следует объяснять и "избави" . Глагол этот соединяется с двумя предлогами "от" и "из", и это, по-видимому, определяется реальным значением такого рода соединений. О человеке, погрузившемся в болото, нельзя говорить: избавь его от , но из болота. Можно было бы предполагать поэтому, что в 12 стихе лучше было бы употребить "из", если бы здесь говорилось о зле, а не диаволе. Но в этом нет надобности, потому что из других случаев известно, что "избавлять из" указывает на действительную, уже наступившую, опасность, "избавлять от" — предполагаемую или возможную. Значение первого сочетания "избавлять от", второго "предохранять", причем не устраняется вовсе мысли и об избавлении от уже существующего зла, которому человек уже подвержен. (Данное толкование слова "лукавый" противоположно толкованию Иоанна Златоуста, где он совершенно конкретно говорит, что в данном случае имеется ввиду диавол и его действия. См. Беседу на 6 главу Евангелия от Матфея. Прим. ред.)