Чтение онлайн

Поймав жертву, Паганель начинает долго прицеливаться. Он забегает справа, слева, приседает и даже ложится. Потом говорит:

— Все очень хорошо, но ты не в рамке. Сдвинься, пожалуйста, чуть-чуть вправо.

— А почему бы тебе не установить рамку, — возражает снимаемый (чаще других им оказывается дядя Коля). — Неужели это так трудно?

— Совсем не трудно, — сознается Паганель, — но тогда из кадра уйдет вон та сопочка, а мне бы очень хотелось ее сохранить.

Снимаемый покорно сдвигается вправо.

— Стой! — кричит Паганель. — Прекрасно! Изумительно! Это будет потрясающий кадр!.. Только отшагни назад — ты не в фокусе.

Загнав человека в рамку и фокус, Паганель говорит:

— Теперь, пожалуйста, заметь это место. Ну, выдолби там ямочку пяткой. И подойди сюда. Какая-то незнакомая система — я не пойму, как здесь ставить выдержку и на что нажимать.

Натурщик замечает место, подходит к Паганелю, устанавливает выдержку, отыскивает то, на что полагается нажимать, и нечаянно спускает затвор. Толкаясь и вырывая друг у друга фотоаппарат, они пытаются перекрутить пленку — и в результате теряют место, на котором стоял сам Паганель. И хотя ямочка, выдолбленная пяткой, сохранилась — все приходится начинать сначала.

На перевале, откуда виден стал уже далекий краесветский берег в белой пене прибоя, Паганель предложил сделать остановку и минут двадцать снимал нас в разных позах. Потом он признался папе, что пленка у него идет туговато. Взгляни, мол, не кончились ли кадры?

Папа, повертев фотоаппарат, злорадно сказал: еще бы ей не идти туго, если она вообще стоит на месте. Только кондиционные ослы, сказал он, могут не заметить такого дефекта и отснять все на один кадр. Руки и ноги, сказал он, надо отрывать таким фотографам.

Словом, когда после привала Паганель заспорил, что идти дальше следует нижней тропой, огибающей сопку у подножий, мы с ним охотно согласились. Но сами пошли верхней.

Верхняя тропа была рассчитана явно на альпинистов-разрядников. Нам пришлось пересекать глубокие овраги, хватаясь за корневища деревьев, валуны и траву, продираться сквозь колючки, прыгать с выступа на выступ.

А Паганель легко шагал по нижней тропе, и мы слышали, как он распевает там строевые песни. Но не завидовали ему.

Мы зато могли теперь, уцепившись за какую-нибудь лиану, спокойно полюбоваться природой: никто не загонял нас в рамку и фокус.

На «Краю света» было пустынно, как на краю света. К такому выводу пришел папа, отчего сам же и развеселился.

— А, малыш, верно? — спрашивал он, довольно потирая руки. — Ты не находишь?

Я находила. Действительно, пустынно было вокруг, Одиноко и мрачно торчали из воды черные скалы. Океан, казавшийся вдали спокойным и гладким, незаметно подкрадывался к ним и здесь взрывался со страшной силой. Белые столбы кипящей воды вздымались к самым вершинам утесов, а потом медленно оседали. Пена не успевала сбежать из расщелин, отчего скалы казались поседевшими.

Мы выбрали бухточку поуютнее и осторожно съехали в нее по крутому травянистому склону.

Дядя Коля решил прежде всего омыть ноги в Тихом океане — в знак того, что человек венец природы и, стало быть, сильнее любой стихии. Но стихия была, видать, другого мнения. Не успевал дядя Коля поболтать в воде одной ногой, как очередная волна, разинув белую пасть, с рычанием кидалась на него, и дядя Коля принужден был улепетывать, как заяц. Волны несли с собой разный мусор и песок, так что ноги у дяди Коли сделались, в конце концов, грязнее, чем были. Он вытер их тыльной стороной носков и обулся, удовлетворенный.

Мы еще немного отдохнули в этой бухте и пошли дальше. Нам хотелось добраться до самого-самого края света, то есть до окончания соседнего мыса, дальше всех других выдающегося в море.

— Нет, все же это незабываемо, — говорил по дороге дядя Коля. — Вы заметьте, здесь даже чаек нет почему-то. Только скалы, море, эта вот козья тропа — и мы… Да где-то еще в окрестностях блукает Паганель. А больше ни души… До самой Америки!..

Не успел дядя Коля все это произнести, как из-за поворота тропы вышла девушка в костюме студенческого отряда. На рукаве ее куртки было написано: «Новосибирский пединститут».

— Здравствуйте, — улыбнулась она дяде Коле. — Ведь вы писатель такой-то? Правда?

Дядя Коля растроганно остолбенел.

— Вот… — сказал он, промокая платком глаза. — Живешь, елки-палки… Пишешь по мере сил… Ни о чем таком не мечтаешь… Как вдруг… И где? На краю света… Тут из-за поворота вышла другая девушка, быстро глянула на папу и спросила:

— Вы профессор такой-то? Верно?

Папа, раздвинув плечи, украдкой бросил на дядю Колю торжествующий взгляд. Ага! — говорил этот взгляд. — Не только вы, лирики, пользуетесь известностью. И нас, физиков, кое-где узнают.

Через несколько минут раскрылся секрет такой популярности папы и дяди Коли.

На самом краю «Края света», на крохотной полянке кружком сидела компания девушек, а в центре возвышался Паганель и, размахивая руками, что-то говорил им.

Ветерок, тянувший с моря, донес к нам его слова. Паганель бессовестно хвастался своими попутчиками…

Мы подошли ближе. Девушки, как по команде, повернули головы и уставились на своих прославленных земляков. И так они смотрели на маявшихся папу и дядю Колю, пока дядя Коля не крикнул:

— Глядите — нерпа!

Тогда все бросились к обрыву.

Там, внизу, среди клочьев пены, одиноко плавала маленькая нерпочка…

На «Краю света» наш гуманист Паганель совершил гнусный антиобщественный поступок. Он выменял у студенток на восемь шоколадных конфет два бутерброда с повидлом и съел их. Один.

А эти восемь конфет были нашим общим неприкосновенным запасом.

Всю обратную дорогу папа и дядя Коля клеймили его за это. Паганель оправдывался. Сначала он честно сознался, что очень захотел есть, но это вызвало такой дружный вопль: «А, ты один, значит, захотел!» — что Паганель тут же выдвинул другой довод: дескать, неудобно было не угостить землячек. Конфеты прямо жгли ему карман.

«Но бутерброды ты все же съел! — безжалостно сказали ему. — Ты даже о ребенке не подумал».

Вдобавок дядя Коля набил мозоль и начал отставать. Несколько раз он переобувался, болезненно морщась и говоря при этом, что если бы он теперь скушал две законно причитающиеся ему конфетки, то, наверняка, даже с мозолью не оказался бы обузой для отряда.

— Давай я тебя понесу, — предложил затравленный вконец Паганель.

— Нет уж, — сказал дядя Коля. — Сытый голодному не товарищ. Обойдемся как-нибудь.