Чтение онлайн

— Вечно за вас буду богу молить! — счастливо выдыхает из, себя Гудков, и слова его, влажные и яркие, повисают в комнате повсюду, как дождевая пыль.

Дождь прошел, но земля не просохла, и пламя фонарей плавало по лужам на мостовой и рассыпалось мелкими блестками по клетчатым плитам тротуаров, когда Бабаев проходил по улицам.

Двигались люди черными длинными пятнами с расплывчатыми очертаниями и потому загадочные, странные, как непонятные знаки в древней книге, тысячи лет лежавшей в сыром капище. А смутные массы домов казались страницами этой книги или свитками, растянутыми по обеим сторонам. Не минутное, не сегодня и не вчера, а что-то страшно старое вползало в душу Бабаева. Им, вышедшим вдруг из темных недр, был туго переполнен воздух; теперь оно переплескивало и вспыхивало то здесь, то там, как волны у мола.

Старые стояли деревья без листьев, старая висела мгла, и что где-то повсюду гремели дрожки извозчиков — было тоже старое, похожее на гуденье самой земли.

Видно было, как шли пары — мужчины с женщинами, издали как неясные конусы, сцепленные с цилиндрами. Было похоже на пауков, куда-то уносивших мух. Старо было: так же уносили и пять и десять тысяч лет назад и опутывали тою же самой липкой паутиной.

«Что я, заяц?» — все время вертелись слова Гудкова. Слова эти были какие-то бодрые, веселые слова, точно надетая набекрень шапка или вздернутый нос.

Совершалось кругом что-то неистребимое, что должно было совершаться всегда и чего нельзя было убить никакими войнами и казнями, как нельзя выпасти траву в степи: от ночных рос вырастает новая трава.

И дома кругом, с магазинами, подъездами, балконами, казались только удобно обставленными спальнями, и таков был смысл старинной книги.

На бульваре, куда пришел Бабаев (на том самом бульваре, где два месяца назад убивали людей), теперь открытом и освещенном газом, гуляли пары. Вдали они сливались с купами кустов, точно эти кусты сошли с мест и двигались и говорили что-то (что — было неважно), в чем была только одна мысль, понятная и без слов и Нарцису и венчику хризантемы.

Они встретились тут же в толпе. Они были незнакомы, но это и не было нужно: лукавый язык фонаря скользнул по их лицам, когда они встретились, и слизал с них занавески: на обоих обнажилось одно и то же.

— Добрый вечер! — сказал он ей.

— Здравствуйте! — ответила она.

И пошли рядом.

Она была невысокая, полная, в широкой пухлой шляпе с перьями; блондинка; болталось боа на шее.

— У вас чудные черные волосы! Давайте меняться, а? — сказала она.

Глядела на него любовно, весело, как на только что купленную в магазине новую ротонду, и гладила по щекам глазами.

Неверный свет скользил по ней, невысокой, и он все хотел и не мог рассмотреть — молода ли она и красива ли: вечером все лица кажутся молодыми, красивыми.

— И глаза у вас какие выразительные, чо-ор-ные… Как бы я хотела быть брюнеткой!.

Она помолчала, посмотрела на него искоса, по-птичьи, и закончила:

— Вообще всякая блондинка желает быть брюнеткой.

— Вы все пошлости говорите, — серьезно сказал он.

— О чем же говорить? Ну, говорите вы… Надо о чем-нибудь говорить: ведь мы незнакомы.

— У меня хозяин — псаломщик, — вспомнил Бабаев, — так у него это иначе выходит: всякий человек желает быть дьяконом.

Она рассмеялась немного хрипло и весело.

— Ну, вот видите! Что у кого болит… Ну, давайте говорить о военных!

В сыром воздухе пятна встречных лиц казались вкрапленными в черное и вместе с ним колыхались. Были и примелькавшиеся лица, те, что всегда одни и те же, неизвестно кто, но их всегда можно встретить: они стареют еще в люльке и остаются такими на всю жизнь. Были юные, нежные. Говорили о чем-то.

Слова мешались в толпе, перепрыгивали от одних к другим, перетирались в мелкую, чуть понятную пыль, но это было неважно для тех, кто говорил. Все слова здесь были легкие, как пустые орехи, все одинаковы, никому не нужны.

— Вы давно служите? В каком чине? — спросила она.

— А вы, должно быть, не здешняя, я вас не встречал… Вы приезжая? — спросил он.

— Я из Кракова, полька.

— Или из Риги, немка?

— Или из Москвы, русская… Какой вы смешной.

И рассмеялась.

«Это — живой человек, с которым я иду, чтобы им себя оскотинить», — желчно подумал Бабаев.

«А что значит: оскотинить? Унизить? Возвысить?..»

— А вы зачем идете? — спросил он.

— Как? — остановилась она.

— Унизить себя или возвысить?

— Купите мне десяток папирос «Ливадия» и спичек две коробки, — вместо ответа кивнула она на лавочку у бульвара.

— У меня есть папиросы, — ответил он.

— Есть? Почему мне казалось, что вы не курите? Это вы на другого похожи, тоже военный, тот не курит… Ну, апельсин десяток!

Из сада они уже вышли и шли по улице. Казалось Бабаеву, что улица стала ниже и шире, и раздвинули ее они вдвоем: вонзились в нее, как клин, и она распалась. И в то же время думалось, что нельзя сказать «вдвоем», что он был все-таки один, только стал полнее, больше занимал места. Так же чувствовал себя он, когда шел в плаще в дождь и от ветра развевались полы.

Но когда она говорила с ним, спрашивала его — он терялся. Это было лишнее и нелепое: она должна была идти и молчать, как животное, которое купили.

Ноги у нее были короткие, но она бойко переступала ими, перепрыгивала через лужи, и боа ее раскачивалось в стороны и пушистыми хвостами било встречных.

В номере гостиницы они сидели на диване, старательно очищали апельсины и ели.

Он глядел в ее лицо и видел глаза, подведенные карандашом, жесткие белокурые волосы, завитые в какую-то сложную прическу, морщинки около губ, раскидистые ноздри. Она была старше его, и он жестко подумал про нее: «Матерая волчица!..»

А она здесь, в номере, была не такая, как на улице: наблюдала за ним зелеными глазами, беспокойно ласкалась.

— У меня муж был тоже военный — на войне убили. Бедный — получил тридцать четыре раны штыком!.. Товарищ его писал: нашли тело — все-все-все исколото… Сынок сиротка остался, два года всего… умненький, красавец, весь в него, брюнет, глаза большие… Муж мой грузин был, кавалерист, штабс-ротмистр… У грузин всегда глаза большие…

— Не было у тебя мужа! — зло сказал Бабаев.

— Что ты! Я тебе карточку покажу! — испугалась она. — Пойдем ко мне домой — покажу… Сейчас нельзя — я живу у тети; через три дня уедет лечиться — тогда можно. И сына покажу.