Чтение онлайн

Но вышло не так. К концу обеда погода разъяснилась, на западе легла узкая золотая полоска: знак тишины и доброго настроения в природе.

Они отправились гулять. Было еще мокро, но так тепло и тихо, как бывает милым майским вечером. Летали жуки, слабо гудя. Кусты полны влаги, того легкого серебра, что осыпается крупными каплями на проходящего. Ольга Александровна дышала глубоко и вольно.

– Все-таки, – говорила она, – лучшее, что создал Бог, это природа. Знаете, я так делю людей: кто природы не любит, не понимает, тот для меня ничто. У него пустое сердце.

Пете казалось это верным. И тысячу раз было верно сейчас, когда за лесом зажглась звезда, тонкий месяц проступил над крышей.

– Я много раз замечала: идешь вечером в городе, например, в Москве: сутолока, шум. И вдруг подымешь голову, над Тверским бульваром увидишь звезду… как это чудно. Отчего они никогда не надоедают? И что в них есть такое таинственное, восхищающее?

Они спускались легким склоном по фруктовому саду. Потом вышли через калитку в березовую рощу, еще круче сбегавшую вниз. Сквозь белые стволы блестело озеро.

– Пройдемте так, – сказала Ольга Александровна, – тропинкой по шоссе.

Березы были тридцатилетние, ровные, свежие. Они только что распустились; воздух насыщен их запахом, обаятельным весенним туманом.

– Отец не позволяет трогать леса, это его конек. У нас пятьсот десятин, из них четыреста лесу, но не срублено ни одного дерева. У него даже теория есть на этот счет, он вам все расскажет.

Лесу, действительно, было много. Петя не бывал раньше в этой губернии – из среднерусских, но тяготеющих уже к Западу, к Днепру. Здесь было иначе, чем в родных тульско-калужских краях. Гуще суглинок, влажней, главное, больше лесу. И лес основательней; он тянется на много верст, много в нем хвои и, верно, достаточно зверья.

Когда вышли к плотине, по которой проходило шоссе, небо вызвездило; облака разошлись, сладко пахло весной; в пруду слабо гас закат, едва тлея. И на той стороне, и с боков, впереди – все лес.

Сели на кучи сложенного камня, молча.

– Вот, – сказала Ольга Александровна, – вы видите наше Миленино, где я родилась, росла, выходила замуж и скоро начну стареть. Все я тут знаю, каждый кустик. И, говоря по правде…

Она замолчала и взяла его за руку.

– Говорить, или нет?

Слабый озноб прошел по нем от прикосновения нежной руки, от слов, будто долго искавших выхода.

– Отчего же нет? – прошептал он. – Разве вы не знаете, как я к вам отношусь?

– Да, скажу. Я вот что вам скажу, Петя, – что никогда я не была счастлива, нигде.

Она замолчала, несколько времени была недвижна.

– Замужество мое было ужасом… Ах, сплошная, холодная гадость. Во многом я сама виновата, – да, ведь, я была девчонкой. Главное, – прибавила она, – я его не любила, главное. А между тем… человек ведь хочет любви. Жизнь коротка, скоро седые волосы, и никогда… Фу, я начинаю завираться. Одним словом, счастье разделенной любви все же единственное счастье женщины.

Петя смотрел на нее влажными глазами и думал, что его, незаметного студента, она не полюбит никогда. Он вздохнул, закурил папиросу. В свете огонька ее глаза показались ему темней, печальней; они были устремлены на него.

Погас свет, снова вокруг была весенняя тишина. Слабо поквакивали лягушки; гудела выпь; вода бежала в мельничном колесе. Тихо хоркая, протянул запоздалый вальдшнеп. Бекас трубил в поднебесье.

– Пора, – сказала Ольга Александровна, – пора нам домой.

Они встали. Вдали, из-за леса, послышались колокольчики.

– Верно, папа. Хотел завтра приехать, но, значит, заторопился.

Они медленно шли по шоссе в гору, к усадьбе. Сзади нагонял их экипаж. Еще не видно его было, а уж слышался скок пристяжных, голоса.

– Вот и папа… – говорила Ольга Александровна. – Что он, тоже, за человек? Всю жизнь гнул спину за своими законами, – а сам над всем этим смеется. Ну, сенатором его назначат, а он говорит, что Сенат есть глупость четвертой степени. Он, собственно, любит только сады. Да меня, кажется.

В это время тройка настигла их.

– Стоп, – закричала Ольга Александровна. – Смерть или кошелек!

Лошади остановились. Из экипажа вылезли две фигуры.

– Все шутки, – сказал Александр Касьяныч. – Шутки, смех мало пугают философа.

Ольга Александровна обняла его.

– Ну, здравствуй. Кого еще привез с собой?

– А это, чтобы не было скучно. Царя звуков.

– Если позволите, Нолькен, – ответил другой голос.

Ольга Александровна смеялась, а Александр Касьяныч здоровался с Петей.

– Отлично сделали, что приехали. Рад видеть.

Шли пешком, экипаж ехал рядом. На повороте, откуда засветился дом, попали в лужу. Александр Касьяныч выругал непорядки и отсутствие культуры в России, а Ольга Александровна слегка припала к Пете. Чтобы поддержать ее, он ее полуобнял, и вместе с весной, звездами, распускающимися листьями вдохнул запах теплых волос. Она слегка вздрогнула.

Был уже накрыт ужин. Приезжие умылись, вычистились, через полчаса сели за стол на балконе.

– Я здесь по приглашению Александра Касьяныча, – сказал Нолькен. – Пробуду недолго. Постараюсь не опротиветь. Если же надоем, то прямо говорите.

Нолькен улыбался, но его худое, несколько обезьянье лицо было печально. Как будто и глаза туманились болезненно. Пальцы слегка вздрагивали. Петя заметил, что иногда рука его делала непроизвольное движение, тянулась не туда, куда надо.

– Конечно, должны здесь пожить: деревня все излечивает, заметьте себе это, – говорил Александр Касьяныч. – Артист должен отдыхать у земли, иначе он истреплется в лоск. Вот, извольте видеть, это не наших рук дело, а чьих-то там получше. – Он указал на лес и небо. – Мы умеем только истреблять, портить, а тут создавали. Так дай нам Бог по крайности сберечь.

– Мы тоже создаем, – сказал Нолькен. Лицо его стало покойней и как бы ясней. – За минуты радости, которую дает творчество, художник забывает свою жизнь, – он немного покраснел, и руки его задрожали, – подлую свою жизнь, и ему кажется, что и он на что-то нужен, черт возьми…

Он налил себе стакан рислинга и выпил.

– Предмет роскоши! Художники – украшение гостиной! Вздор! Искусства б не было – ничего б не было. Жизнь была бы свинячья. Это все демократишки, жидишки выдумали.

И Нолькен, взволновавшись на собственные слова, стал горячиться, спорить с воображаемыми противниками. Александр Касьяныч подливал масла в огонь.