Чтение онлайн

«Какая сила! – думала Анна. – Бесполезная, равнодушная к человеку… И все к нам безучастно и не для нас: и ветер, бесплодно веющий, и звери, и птицы, которые для чего-то развивают всю эту дикую и страшную энергию. Ненужные струи, покорные вечным законам, стремятся бесцельно, – и на берегах вечно движущейся силы бессильные, как дети, тоскуют люди»…

Дома Анну встретила тоненькая, смуглая девушка с резкими, угловатыми движениями и неприятно-громким смехом. У нее черные брови; густые черные волосы заплетены в косу, которую она обвила вокруг головы. На ее худощавых щеках играет густой румянец. Это – дочь бывшего здешнего чиновника Дылина; он был исключен из службы за запойное пьянство, служил потом волостным писарем, но и оттуда его удалили за неумеренные поборы с крестьян; пристроился наконец писцом у «непременного члена». Недавно умер от перепоя. Осталась жена и девять человек детей. Вся эта ватага жила в маленьком домике, на одном дворе с квартирою Логина.

Девица, которая явилась теперь, ранним утром, к Анне, – старшая из детей. Зовут ее Валентиною Валентиновною или, сокращенно, Валею, что к ней больше идет: очень еще она юна и шаловлива. Она после смерти отца получила место учительницы в сельской школе, близ усадьбы Ермолина. Теперь она шла в свою школу из города, где была с вечера у матери.

Смерть отца была для Валиной семьи счастием: он не пропьет теперь жениной одежды и не переколотит дома всего, что ни попадет под пьяную руку. А чувствительные городские дамы пришли на помощь сиротам, пристроили Валю, определили двух ее подростков-братьев на инженерные работы, которые производились близ нашего города, и наделяли семью и одеждою, и пищею, и деньгами. Ермолиных Дылины считали в числе своих покровителей и потому забегали к ним в чаянии получить какую-нибудь подачку или работу. И теперь на Вале надеты подаренные Анною красная кофточка и синяя юбка. Башмаки, купленные для нее Анною, Валя оставила в городе; здесь она ходит босая, из подражания Анне и по привычке из детства.

– Вот, Валя, – сказала Анна, – вы целый год живете рядом с Логиным-то – то вы его, должно быть, хорошо знаете.

– Ну да, – ответила Валя с резким смехом, от которого Анна слегка поморщилась, – где там его узнаешь!

– А что ж? – спросила Анна. – Однако как ты смеешься, Валя!

Валя покраснела и перестала смеяться. Она относилась к Анне с некоторою робостью и почитанием и старалась подражать ей во всем.

– Да Василий Маркович такой неразговорчивый, объяснила она. – И гордый очень. И смотрит как-то так…

– Как же?

– Да как-то уныло, и точно он презирает.

– Ошибаешься, Валя: он не гордый и никого не презирает.

– Только я его боюсь.

– Что ж в нем страшного?

– Да у него глаз дурной.

– Что ты, Валя, – что это значит?

– Ну вот, посмотрит и сглазит.

– Ах, Валя, а еще учительница!

– Да правда же, Анна Максимовна, есть такие глаза. Уж это у человека кровь такая. Он и сам не рад, да что ж делать, коли кровь…

– Перестань, пожалуйста.

– Вот, вы ни в чох, ни в сон не верите.

– Какая ты еще неразумная девочка, Валя!

– Какая я девочка! Мне уж скоро двадцатый пойдет.

– То есть недавно восемнадцать исполнилось, и ты еще лазаешь по заборам. Где это ты приобрела?

Анна взяла Валину руку, на которой через всю ладонь проходила красная, узенькая, совсем еще свежая царапинка.

– А это я об мотовиловский забор, – без всякого стеснения объяснила Валя.

– Как же это так?

– А мы за сиренью ходили.

– В чужой сад, через забор, воровать цветы! Валя, как вам не стыдно!

Валя покраснела и хохотала.

– Ну так что ж такое! – оправдывалась она. – Цветы все крадут, даже комнатные, примета есть – лучше растут. Да и куда им сирень, у них много, даром отцветут.

– А если поймают?

– Не поймают, – убежим.

– И вы опять и нынче, как в прошлом году, будете бегать с братьями и сестрами воровать чужой горох? Право, Валя, я совсем на вас рассержусь.

– Да ведь какой же кому убыток, если возьмем по горсточке гороху?

– По горсточке! Полные подолы!

– Ведь это же только для забавы: мы у них, они у нас могут. На репище да на гороховище все ходят.

– Иди, – я совсем сердита.

– Ну я больше не буду, право, не буду, – говорила Валя, смеялась и ластилась к Анне.

– То-то же, а то лучше и на глаза мне не показывайся. А теперь похлопочи-ка о самоваре.

Валя послушно побежала. Она была рада услужить и никогда не отказывалась, какую бы работу ни задавала ей Анна. Сегодня ей хотелось еще рассказать скандальную историю, но она еще не знала, как подступить к рассказу: Анна не любила сплетен.

Логин сидел у Анатолия Петровича Андозерского, в кабинете, убранство которого обличало тщетные претензии на вкус и оригинальность.

Сквозь закрытые окна, за низенькими, сероватыми домишками, виднелось багровое зарево заката.

Андозерский, плотный, упитанный, лет тридцати трех-четырех, с румяными пухлыми щеками и глазами немного навыкате, неопределенного цвета, был одет в серую тужурку, которая плотно охватывала его жирное тело. Он и Логин были товарищами по гимназии и университету. Юноша Андозерский, наклонный к самохвальству, был неприятен Логину, который всегда бывал неловок и застенчив. Но в учебные годы все-таки им приходилось встречаться часто, даже горячо спорить. Через несколько лет судьба опять свела их. Андозерский уже года три занимал место уездного члена окружного суда.

– Дивлюсь я на тебя, дружище, – говорил Андозерский. – Прожил ты здесь без малого год, жил затворником, – и вдруг принимаешься, ни с того, ни с сего, туманными проектами горы двигать. Ну скажи, пожалуйста, что из этого может выйти?

Логин лениво усмехнулся и сказал:

– Да я тебя и не приглашаю, – вижу, что это не в твоем вкусе.

– Знаю, что не приглашаешь, да сам-то ты… Говоря откровенно, дружище, наше общество еще, слава Богу, не готово к этим штукам. У нас коммунизм и анархизм не ко двору.

– Помилуй, Анатолий Петрович, что ты говоришь! Какой там коммунизм! Эк тебя, куда ты вывез!

– Полно, дружище, нечего притворяться, – знаю ведь я, куда ты гнешь. Только вот увидишь, – попомни мое слово, – твои же тебя выдадут.

– Право, ты ошибаешься, – выдавать нечего: у нас нет секретов, – Андозерский недоверчиво хмыкнул.

– Ну, ваше дело. Только не надейся. Тебе ведь общество для отвода глаз нужно, – только бы позволили вам собираться. А там вы и заварите кашу.

– Анатолий Петрович, да не смеши ты, сделай милость, – досадливо возражал Логин. – Ничего такого ни у кого из нас и в мыслях нет, уверяю тебя. Что я за бунтарь? Да кто тебе говорил такие вещи?

– Сорока на хвосте принесла. Ну, да что тут… Что терять золотое время, – выпьем-ка, дружище, закусим чем Бог послал, – за стаканчиком доброго винца веселее говорится.

Андозерский встал, сладко потянулся и сощурил глазки, как разбуженный жирный кот: так и казалось, что вот он сейчас замурлычит.

– Пойдем-ка, брат, в столовую, – пригласил он Логина.

Логина коробило и от ухваток и от слов Андозерского. Он удивлялся себе: зачем он ходит к этому неумному и неинтересному человеку? Однако, после нескольких стаканов, – а вино на самом деле было хорошо, в этом Андозерский знал толк, – Логину мало-помалу перестала казаться неприятно-пошлою рослая фигура хозяина. Даже отпечаток недалекого «себе на уме» в самодовольных чертах Андозерского теперь как будто изгладился: сидел черед Логиным только добродушный, жизнерадостный человек. Конечно, – Логин это ясно помнил, – этому добродушному и недалекому малому пальца в рот не клади, но это не мешает ему быть милейшим человеком.