Чтение онлайн

Исполнительная власть вверялась трем консулам, назначавшимся на десять лет и имевшим право переизбираться сколько угодно раз. Избирать их должен был Сенат, но на первый раз они были названы самой конституцией, а именно: первым консулом — Бонапарт, вторым — Камбасерес, третьим — Лебрён. Фактически вся власть находилась в руках первого консула, и она оказалась гораздо больше той власти, какой пользовался Людовик XVI по конституции 1791 года: «Первым консулом обыародуются законы; он назначает и сменяет, по своему усмотрению, членов Государственного совета, министров, послов и других важнейших агентов ведомства иностранных дел, офицеров армии и флота, членов местной администрации и правительственных комиссаров судебного ведомства. Он назначает всех судей уголовных и гражданских трибуналов, за исключением мировых судей и членов кассационного суда, но не может отрешать их от должности (ст. 41). Во всех остальных действиях правительства второй и третий консулы имеют совещательный голос; они подписывают протоколы, касающиеся этих актов, чтобы удостоверить свое присутствие, и при желании заносят в протокол свое особое мнение, после чего достаточно решения одного первого консула (ст. 42)». Таким образом, воля Бонапарта не встречала никаких законных преград. Правда, по статье 45 размер государственных доходов и расходов должен был ежегодно определяться законом; но закон этот вносился правительством, и Законодательный корпус мог лишь целиком, без всяких изменений, принять или отвергнуть его. Как бы в виде смехотворного воздания чести принципам политического либерализма, статья 55 гласила, что никакой правительственный акт не имеет законной силы, если он не подписан министром, и статья 72 — что министры ответственны. Но не существовало никакой ответственности ни для сенаторов, ни для членов Законодательного корпуса, ни для трибунов, ни для консулов и членов Государственного совета (ст. 69). Правительственные чиновники могли быть привлечены к суду за действия, связанные с их должностной деятельностью, лишь в силу соответствующего постановления Государственного совета (ст. 75). Таким образом, конституция не давала никакого средства для защиты против самовластия Бонапарта: это была диктатура, еще не признанная открыто и замаскированная фразами, но уже готовая действовать.

Плебисцит о новой конституции. Конституция VIII года должна была «немедленно быть представлена на утверждение французскому народу». Были пущены в ход все средства, чтобы обеспечить успех этого плебисцита. Вместо того чтобы созвать первичные собрания, на которых когда-то подавались голоса за конституцию 1793 года и конституцию III года (1795), их признали фактически упраздненными, опасаясь прений, которые могли бы возникнуть в них, и решили заставить граждан вотировать поодиночке, безмолвно, путем открытой письменной подачи голосов. В каждой коммуне были выставлепы списки для принимающих и не принимающих конституцию, и каждый гражданин вписывал здесь да или нет.

Так как подача голосов не всюду была произведена немедленно и не всюду одновременно (Париж голосовал в конце фримера, а департаменты — в течение всего нивоза), то Бонапарт имел время всякими способами обработать общественное мнение. Главным средством был новый государственный переворот, который еще более подчеркнул насильственный характер всего, что произошло после 18 брюмера; законом 3 нивоза (24 декабря 1799 г.), изданным задолго до окончания плебисцита, конституция была введена в действие, и консулы 4 нивоза (25 декабря) приступили к отправлению своих обязанностей. Таким образом, большинству избирателей пришлось высказаться относительно уже действовавшей конституции.

Таким путем пытались запугать народ, в то же время стараясь успокоить его искусной политикой. Франция жаждала внешнего и внутреннего мира. Бонапарт, как будет видно ниже, демонстративно предложил мир Англии и Австрии. В то же время он выставлял напоказ свое стремление залечить раны гражданской войны и примирить всех французов, оставшихся во Франции. Умиротворение Вандеи было начато уже Директорией, которая поручила генералу Эдувилю, бывшему начальнику штаба Гоша, добиться подчинения мятежных роялистов, обескураженных победами Врюна и Массена. Честь этого успеха выпала на долю Консульства, так как результаты переговоров обнаружились лишь после 18 брюмера. 23 фримера VIII года (14 декабря 1799 г.) д'Отишан, Фротте, Бурмон и другие подписали в Пуансе договор о перемирии. Оставалось еще заключить мир. Медлительность, с которой вел это дело Эдувиль, раздражала Бонапарта. Приказом 7 нивоза (28 декабря) он потребовал от инсургентов сдачи оружия в десятидневный срок под страхом быть объявленными «вне конституции». Ловкость Эду-виля уже принесла свои плоды: как раз в этот момент левый берег Луары изъявил покорность; несколько дней спустя его примеру последовал и правый берег. Один только

Фротте в Нормандии отказывался сложить оружие. Завидуя успеху Эдувиля, Бонапарт отозвал его и назначил на его место Брюна. Против Фротте был послан отряд в 6000 человек; Фротте заявил о своем подчинении, был взят в плен и расстрелян, несмотря на выданную ему охранную грамоту (29 плювиоза VIII — 18 февраля 1800 г.). Так — кончились восстание Вандеи и шуанская война. Убийство Фротте было совершено уже по окончании плебисцита, но умиротворение страны было обеспечено раньше, еще в то время, когда происходила подача голосов.

Религиозный вопрос продолжал вызывать возбуждение. Консульство проводило на практике принцип отделения церкви от государства с такой ловкостью и успехом, какими не могла похвастать Директория. Сохранив в угоду свободомыслящим празднование десятого дня декады и республиканский, календарь, новое правительство вместе с тем отменило наиболее резкие законы против священников, умерило рвение некоторых местных властей, позволявших открывать католические храмы лишь в последний день декады, снова провозгласило свободу культов и в общем как бы старалось сохранять равновесие между не присягнувшим, или ультрамон-танским, духовенством — с одной стороны, бывшим «конституционным» духовенством — с другой, и теофилантропами — с третьей [5] .

В числе национальных празднеств было несколько торжеств, являвшихся «боевыми празднествами», например, годовщины 21 января [6] , 9 термидора, 18 фрюктидора; из них сохранены были только два — годовщина взятия Бастилии и годовщина основания Республики.

Что касается эмигрантов, то попрежнему воспрещался въезд во Францию тем из них, которые покинули ее добровольно для того, чтобы поднять оружие против отечества. По отношению к другим французам, изгнанным, сосланным или подвергшимся разного рода проскрипциям, были приняты различные смягчающие их участь меры. Жертвы фрюк-тидорского переворота, в том числе и Карно, получили разрешение вернуться. Возвращены были также некоторые члены либеральной партии Учредительного собрания, как, например. Лафайет, Латур-Мобур, Ларошфуко-Лианкур, и некоторые крайние республиканцы, как Барер и Бадье. Из числа монархистов эта амнистия не была распространена на Пишегрю, из республиканцев — на Вильо-Варенна. Отменено было постановление 4 фримера (25 ноября), которым 34 республиканца взамен приговора 20 брюмера об изгнании их из пределов Франции были отданы под надзор полиции.

Таким образом, накануне или во время плебисцита правительство задобрило своей политикой все партии; произошло как бы общее разоружение всех лагерей, и при подсчете голосов, произведенном 18 плювиоза VIII года (7 февраля 1800 г.), оказалось, — если верить цифрам, приведенным в Bulletin des his, — что конституция была принята 3 011 007 голосами против 1562. В числе отвергших ее обращали на себя внимание имена бывших членов Конвента — Камюса и Лекуантра; среди высказавшихся за конституцию в парижских списках значилось множество артистов, ученых, литераторов, профессоров Естественно-исторического музея, Коллеж де Франс (College de France J и Медицинской школы, членов Института (в который входило пять академий) и пр., словом — весь цвет умственной аристократии. Здесь же фигурируют имена бывших членов Конвента: монтаньяров Мерлино, Лериса, Ле-киньо и Бреара, и еще более знаменательное имя бывшего военного министра Бушотта, убежденного республиканца.

Введение в действие конституции VIII года. Первое заседание коллегии трех консулов, назначенных новой конституцией, состоялось 4 нивоза VIII года (25 декабря 1799 г.), т. е. за 44 дня до того, как сделалось известным о принятии конституции народом [7] . С первого же заседания прекратилась робкая политика временного Консульства: стремительная энергия Бонапарта, точно вихрь, увлекает его товарищей. Этот день 4 нивоза был отмечен знаменательными речами и актами. В прокламации первого консула к французам прозвучал новый тон: устойчивость правительства, сильная армия, твердый порядок, правосудие и умеренность — таковы были слова, сменившие собой революционные принципы и революционный язык. В этот же день было назначено семь министров: министр юстиции — Абриаль, иностранных дел — Талейран, военный — Бертье, внутренних дел — Люсьен Бонапарт, финансов — Годэн, флота и колоний — Форфэ, общей полиции — Фуше [8] . Назначен был государственный секретарь, который должен был состоять при консулах для ведения протоколов их заседаний и контрассигнирования правительственных актов; это был Г.-Б. Маре, будущий герцог Бассано. Государственный совет был создан и получил свою организацию еще накануне, 3 нивоза. Этот совет, на который было возложено редактирование законопроекта и предписаний центральной администрации, в спорных случаях подготовлял текст решений консулов. Он же решал вопросы о предании суду должностных лиц. Сверх того, ему была вверена неопределенная и опасная власть «истолковывать смысл законов» по требованию консулов. Государственный совет был главным орудием политики Бонапарта — орудием властвования; здесь он председательствовал и произносил речи, сначала — до победы при Маренго, сделавшей его деспотом, — склоняя советников к своим замыслам силою слова, потом подавляя и запугивая их часто грубым изъявлением своей воли. Протоколы этого Совета не сохранились, но у нас есть мемуары нескольких членов его: Тибодо, Редерера, Пеле (от департамента Лозеры), Мио де Мелитб. Вот каковы были вначале его организация и личный состав: военная секция — председатель Врюн, члены: Дежан, Лакюе, Мармон и Петье; секция флота — председатель Гантом, члены: Шампаньи, Флериё, Лескалье, Редон и Кафарелли; финансовая секция — председатель Дефермон, члены: Дюшатель (от департамента Жиронды), Девен, Дюбуа (от департамента Вогез), Жолливе, Ренье и Дюфрен; секция гражданского и уголовного законодательства — председатель Булэ (от департамента Мёрты), члены: Берлье, Моро де Сен-Мери, Эммери и Реаль; секция внутренних дел — председатель Редерер, члены: Бенезек, Крете, Шапталь, Реньо (из Сен-Жан д'Анжели) и Фуркруа. Генеральным секретарем Совета был Локре [9] . Этот Совет был сформирован к четырем часам дня того же 4 нивоза и тотчас же высказал мнение, что, по общему смыслу новой конституции, все законы, воспрещавшие бывшим дворянам и родственникам эмигрантов доступ к общественным должностям, должны быть признаны упраздненными. Это обстоятельство было чрезвычайно важно: Бонапарт с первой же минуты показывает, что в случае надобности он будет издавать законы только через Государственный совет, минуя Трибунат и Законодательный корпус [10] .

Согласно конституции, Сийес, Роже Дюко, Камбасерес и Лебрён составили список граждан, которые должны были образовать большинство Охранительного сената. Они выбрали людей достойных, которые почти все оказали ценные услуги делу революции: Монжа, Вольнея, Гара, Гарран-Кулона, Келлермана, Кабаниса. Сийес и Роже Дюко вступили в Сенат по прямому указанию конституции; затем состав Сената был путем кооптации доведен до определенного законом числа — 60 членов. В эту вторую категорию попали большею частью люди менее известные; однако в их числе были Добантон, Лагранж и Франсуа (из Невшато). Сенат тотчас избрал 300 членов Законодательного корпуса и 100 членов Трибуната, не обнаружив в своем выборе ни партийной узости, ни раболепия. Напротив, в Законодательный корпус вошли почти исключительно наиболее выдающиеся из бывших членов различных революционных собраний с заметным предпочтением в пользу деятелей 1789 года, но не были исключены ни горячие республиканцы вроде Грегуара, Бреара и Флорана Гюйо, ни даже личные противники Бонапарта, как Дальфонс, который в Совете старейшин оказал резкое противодействие перевороту 18 брюмера. В состав Трибуната вошли люди, по характеру и прошлому своему подходившие для той роли конституционной оппозиции, ради которой, казалось, было создано это учреждение; сюда вошли Андриё, Байльёль, Мари-Жозеф Шенье, Бенжамен Констан, Жан де Бри, Деменье, Женгене, С.-Жирарден, Жар-Панвилье, Лалуа, Ларомигьер, Пеньер. Трибунат и Законодательный корпус твердо и толково выполняли свой долг, стойко борясь пробив нарождающегося деспотизма, и не раз отвергали реакционные законопроекты. Но эти два собрания, столь выдававшиеся по своему личному составу, не могли считаться национальным представительством; это не были даже те нотабли, которые предусмотрены были конституцией: избрание нотаблей было отсрочено до IX года. Поэтому их оппозиция оказалась бесплодной и бессильной, и Бонапарт сломил ее без труда.

Новый режим по делам печати. Пока периодическая печать была свободна, Бонапарт мог каждую минуту опасаться, что общественное мнение пробудится и обратится против него. Пользуясь терпимостью временного Консульства, часть газет не то чтобы проявляла резкую или даже только твердую оппозицию новому порядку, но все же осмеливалась отмечать некоторые недостатки конституции и первые злоупотребления деспотизма. Так, Gazette de France в номере 26 фримера (17 декабря) говорила: «24-го числа во всех округах Парижа оглашена конституция. Вот анекдот, свидетельствующий об остроумии парижан. Муниципальный чиновник читал текст конституции, и давка среди жаждавших слышать его была так велика, что никому не довелось услышать ни одной полной фразы. Одна женщина говорит своей соседке: — Я ничего не слыхала. — А я не проронила ни единого слова. — Ну, что же есть в этой конституции? — Бонапарт».