Чтение онлайн

В таких насмешливых анекдотах проявлялась оппозиция некоторых газет. Бонапарт боялся, что эта оппозиция в союзе с оппозицией в Трибунате и Законодательном корпусе помешает ему стать властителем. Указом 27 нивоза VIII года (17 января 1800 г.) он приостановил на время войны все выходившие в Париже политические газеты, за исключением следующих тринадцати: Moniteur, Journal des Debate, Journal de Paris, Bien Informe, Publiciste, Ami des his, Chef du cabinet, Citoyen frangais, Gazette de France, Journal du soir des freres Chaigneau, Journal des defenseurs de la patrie, Decade philosophique, Journal des hommes libres. Несомненно, лучшие парижские газеты все-таки уцелели, в том числе даже оппозиционная Gazette de France; но Монитер, крупнейшая из тогдашних газет, с 7 нивоза сделался официальным органом, а остальным двенадцати было объявлено, что они будут немедленно закрыты, если станут помещать «статьи, способные подорвать уважение к «общественному согласию», к «суверенитету народа и к славе армии», или если дадут место на своих столбцах «нападкам на правительства и нации, находящиеся в дружбе или союзе с республикой, хотя бы такие статьи были заимствованы из иностранных периодических изданий». В общем прессе была воспрещена малейшая оппозиция; первый консул мог осуществлять свои честолюбивые планы безнаказанно и среди почти полного молчания общества. Действительно, постановлением 27 нивоза VIII года (17 января 1800 г.) открывается эра деспотизма.

Учреждение префектур и преобразование администрации. Деспотизм лежал уже в основании самой конституции VIII года, но в замаскированном виде, наполовину скрытый в ней под различными формулами, которые Бонапарт (как он сам позднее признался однажды, говоря об итальянской конституции) позаботился сделать в достаточной мере краткими и туманными. В тот самый день, когда стало очевидным, что конституция принята Францией, маска была сброшена, и первый консул представил Трибунату и Законодательному корпусу законопроект (ставший законом 28 плювиоза VIII — 17 февраля 1800 г.) о преобразовании администрации, устанавливавший безусловную централизацию и лишавший в пользу одного человека весь народ всякого участия в избрании какого бы то ни было должностного лица (от прежнего своего суверенитета народ сохранял лишь право прямого избрания мировых судей). По конституции территория республики должна была делиться на департаменты и коммунальные округа. Реформа сохранила прежнее деление на 88 департаментов с тем только отличием, что был уничтожен департамент Мон-Террибль, слившийся теперь с департаментом Верхнего Рейна. Что касается коммунальных округов, о которых конституция упоминала, не определяя их границ, то можно было думать, что это означало сохранение тех кантональных муниципалитетов, с помощью которых творцы конституции III года пытались создать истинное коммунальное самоуправление. Но именно эти достаточно жизнеспособные и дееспособные коммуны могли бы оказаться серьезным препятствием для деспотической централизации. Поэтому были восстановлены старые муниципалитеты в том виде, в каком их установило Учредительное собрание и в каком они существуют до сих пор, т. е. было восстановлено мелкое административное дробление, парализовавшее муниципальную жизнь. Под именем arrondissements были восстановлены, но только в уменьшенном числе, округа, упраздненные Конвентом. Что касается административного персонала, то хотя конституция позволяла думать, что он будет назначаться исполнительною властью, но из нее нельзя было заключить, что вся административная власть как в департаментах, так и в округах будет вверена одному лицу; между тем статья 3 закона 28 плювиоза гласит, что «административная власть вручается одному префекту». В каждом округе должен был находиться подчиненный ему супрефект. Это было восстановление интендантов с их субделегатами, какие правили Францией при старом порядке, с облечением их большею властью, потому что теперь их власть не ограничивалась никакими корпорациями, никакими учреждениями, никакой традицией. Мотивировка закона устанавливала в принципе, что «управлять должен один человек, а обсуждать— многие». «Суждения» могли быть двоякого рода: 1) суждения, относившиеся к распределению налогов, что было поручено генеральным советам, окружным советам и муниципальным податным агентам; 2) суждения по спорным делам административного характера; они были поручены советам префектуры. Генеральные и окружные советы, избиравшиеся на три года, заседали лишь пятнадцать дней в году и производили разверстку прямых налогов между округами и коммунами. Кроме того, Генеральный совет вотировал на покрытие департаментских расходов дополнительные сборы, так называемые «добавочные сантимы» (centimes addi-tionnels), которыми префект распоряжался по собственному усмотрению и раз в год давал отчет в их расходовании Генеральному совету, причем последний мог лишь «заслушать» этот отчет и выразить свое мнение о нуждах департамента. Права муниципальных советов были несколько шире: они могли не только выслушивать, но и обсуждать приходо-расходный отчет мэра, представляемый затем супрефекту, который и утверждал его окончательно; они обсуждали вопросы о займах, местных таможенных сборах и т. п. Ведение метрических книг, так же как и полицейский надзор, поручалось мэрам и их помощникам, но в городах с населением свыше 100 000 человек полиция находилась в руках правительства. Париж был подчинен особому режиму и имел своего префекта полиции. Префекты, супрефекты, члены генеральных и окружных советов, мэры, их помощники и муниципальные советники назначались первым консулом, а чиновники местной администрации — префектами. Для разбора спорных дел в каждом департаменте был учрежден трибунал, который под именем совета префектуры состоял, смотря по департаменту, из пяти, четырех или трех членов, назначаемых первым консулом; префект имел право председательствовать в этом трибунале и в случае разделения голосов его голос давал перевес. Таким образом, отделив сначала административную власть от судебной, творцы закона позднее смешали эти две компетенции в иптересах деспотизма.

Внесение этого законопроекта повергло в ужас Трибунат; либеральные члены Трибуната увидели в пем узаконенную систему тирании. Докладчик — это был Дону — подверг его жестокой критике, но в заключение высказался за его принятие на том единственном основании, что отвергнуть его было бы опасно. Печать безмолвствовала, и Трибунат чувствовал себя бессильным. Было произнесено несколько красноречивых речей против этого уничтожения всех вольностей, но в копце концов Трибунат принял законопроект большинством 71 голоса против 25, то же сделал Законодательный корпус большинством 217 против 68. Таким путем организовался деспотизм; но сначала он дал себя знать лишь благими последствиями благодаря искусному подбору префектов и супрефектов, сделанному Бонапартом [11] , и благодаря тому, что вначале он мог быстро внести в администрацию всевозможные улучшения, подсказанные ему его гением. Администрация была проста, действовала быстро и нелицеприятно; говорили, что она «возбуждает зависть Европы». Лишь постепенно она стала грубою и тираническою, по мере того как сам диктатор из «доброго» деспота превращался в дурного деспота.

Новые нравы. Это превращение совершалось медленно, и современники плохо различали его последовательные стадии. В момент принятия конституции VIII года Бонапарт сохранял еще своего рода республиканскую простоту. Лишь 30 плювиоза (19 февраля 1800 г.) он водворился в Тюильри, как это предписывал ему закон. Консульского двора еще не существовало. Сначала Бонапарт пожелал окружить себя собранием статуй героев: он велел украсить парадную галерею Тюильри статуями Демосфена, Александра Великого, Ганнибала, Сципиона, Брута, Цицерона, Цезаря, Тюренна, Конде, Вашингтона, Фридриха Великого, Мирабо, Марсо и др. Бонапарт сохранил отчасти республиканский церемониал, и в обиходе попрежнему употреблялось исключительно обращение «гражданин» [12] . По получении известия о смерти Вашингтона был объявлен траур во имя идей свободы и равенства. Но наряду с республиканскими обычаями начинают уже сказываться новые нравы или, вернее, робко возвращаются нравы «старого порядка». Снова открываются костюмированные балы в Опере; здесь — частью из реакционных симпатий, частью ради насмешки — наряжаются монахами, советниками парламента. Блестящий бал, данный Талейраном 6 вантоза VIII года (25 февраля 1800 г.), обнаружил стремление первого консула окружить себя представителями как старого, так и нового порядка: здесь были де Куаньи, Дюма, Порталис, Сегюр-старший, Ларошфуко-Лианкур, де Крильон, г-жи де Верженн, де Кастеллан, д'Эгильон, де Ноайль. Во время переворота 18 брюмера и в период временного Консульства Бонапарт окружал себя почти исключительно деятелями 1789 года, либералами, членами Академии; теперь он начинает подбирать себе новых людей для своего будущего двора и подыскивает их среди представителей старого порядка, потому что, как выразился он однажды об аристократах, «только эти люди и умеют служить». Либералы, принимавшие всерьез свою роль трибунов или законодателей и уже пытавшиеся стать в оппозицию, раздражали Бонапарта, и он насмешливо называл их идеологами.

Влияние победы при Маренго на положение дел во Франции. Так как переговоры с Австрией сорвались, то Бонапарту представился случай приобрести на поле брани новые лавры, которые должны были содействовать укреплению его власти внутри государства. Конституция не предоставляла первому консулу права командования армией; главнокомандующим был назначен военный министр Бертье, уступивший свой портфель Карно. Таким образом, Бонапарт мог участвовать в кампании лишь как свидетель, но как свидетель, бывший действительным вождем армии. Приготовления к войне сопровождались в видах предосторожности различными ограничениями свободы. Три газеты были закрыты: Bien Informe, Journal des hommes libres и Journal des defenseurs de la pa trie.

Была восстановлена театральная цензура, и со сцены исчезла та комедия во вкусе Аристофана, свобода которой до сих пор была мало стесняема и которая уже более не воскресала. На время своего отсутствия, продолжавшегося с 16 флореаля по 12 мессидора VIII года (6 мая — 1 июля 1800 г.), Бонапарт не решился сохранить в своих руках осуществление исполнительной власти, и она была вверена согласно конституции второму консулу Камбасересу, который успешно справился со своими временными обязанностями. Было очевидно, что государственный механизм может действовать и без Бонапарта, и даже распространился слух, что временное правительство уже заранее определило порядок избрания преемника первому консулу на случай, если бы последний погиб на войне. Ввиду этого победитель при Маренго поспешил вернуться в Париж, даже не воспользовавшись всеми плодами своей блестящей и отважной победы. Он был встречен с почетом, но без пошлой лести, а Трибунат старался даже превозносить скорее героизм Дезэ. Но в крестьянской и рабочей массе возвращение Бонапарта вызвало взрыв энтузиазма, и народ начал верить в звезду первого консула, в его провиденциальную миссию [13] . Именно в этот момент Бонапарт, по-видимому, ясно и полностью осознал и сформулировал для себя свою честолюбивую мечту. Вслед затем заключение конкордата дало ему в руки самое действительное средство для ее достижения, а Люневильский и Амьенский мирные договоры, приобщив к его военной славе еще и славу миротворца, стали последней ступенью, через которую он достиг всемогущества.

Изгнание республиканцев. 3 нивоза IX года (24 декабря 1800 г.), когда Бонапарт на пути в Оперу проезжал в карете по улице Saint-Nicaise, один из роялистов, по имени Сен-Режан, сделал попытку убить его посредством взрыва бочонка с порохом, спрятанного в тележке. При этом было убито четыре человека и около шестидесяти ранено. Первый консул остался невредим. Гнев, вызванный в нем покушением, немедленно ассоциировался с его политическими интересами, и он приписал это преступление «якобинцам», т. е. тем республиканцам, которые остались верны республике. Прошло то время, когда он распинался перед ними, добиваясь их расположения, чтобы обеспечить успех плебисцита. Он ненавидел и боялся их больше какой-либо другой партии. Крики «впе закона», которыми они его преследовали в день 19 брюмера, все еще звучали в его ушах. Он поспешил воспользоваться удобным случаем, чтобы избавиться от некоторых из них и запугать остальных. Притом он хотел эффектным образом опровергнуть Питта, назвавшего его детищем и поборником якобинцев, и предстать перед Европой в роли охранителя порядка. Обнаружился целый ряд обстоятельств, доказывавших, что покушение на улице Сеи-Никез было делом рук роялистов; но несмотря на это Бонапарт упорно стремился нанести удар республиканцам. Так как Трибунат и Законодательный корпус не пропустили бы закона о проскрипции, то прибег-нули к исключительной мере: 14 нивоза (4 января 1801 г.) Государственным советом был составлен «правительственный акт», который был немедленно представлен Сенату, одобрен последним как «мера, необходимая в интересах охраны конституции», и опубликован 18 нивоза (8 января 1801 г.). Этим актом подвергались проскрипции, изгнанию, 130 республиканцев, которые должны были «быть отданы под особый надзор вне европейской территории республики»; они были осуждены уже не как сообщники Сен-Режана, а как участники сентябрьских убийств и анархисты, т. е. как представители оппозиции. Хотя эти республиканцы, к которым уже без постановления Сената добавили потом еще некоторых, были все одинаково невиновны, их подвергли, однако, очень неравным карам. Наиболее выдающиеся из них — Тало, Феликс Лепелетье, принц Гессенский, Шудье — избегли ссылки без сомнения благодаря двуличному образу действий министра полиции Фуше. Но бывший член Совета пятисот Дестрем, 19 брюмера в Сен-Клу бросивший в лицо Бонапарту слова сурового осуждения, был сослан в Гвиану и более не увидал Франции. Кроме него в Гвиану было сослано еще около сорока человек. Остальных, в том числе бывшего генерала Россиньоля, сослали на Махе, один из Сейшельских островов. Изложение одиссеи этих несчастных лежит за пределами нашего рассказа; из них осталось в живых лишь человек двадцать, вернувшихся во Францию в эпоху Реставрации.

Этим не ограничились меры, принятые Бонапартом против республиканцев. Постановлением 17 нивоза IX года (7 января 1801 г) были отданы под надзор полипии в пределах Франции, с запрещением жить в департаменте Сены и смежных с ним, 52 гражданина, известные своим демократическим образом мыслей: Антонель, Моисей Бэйль, Леньело, Лекуантр, Сержад и др. Несколько жен и вдов республиканцев, как вдовы Шометта, Марата и Бабефа, были без суда заключены в тюрьму. Были также и казни, несколько человек были беззаконно приговорепы к смерти. Пять человек — Шевалье, Вейсер, Метж, Эмбер и Шанель — были преданы военному суду по обвинению в принадлежности к воображаемому заговору, организованному в действительности полицией, и расстреляны в Гренельской долине. Четверо более видных республиканцев — Арена, Серакки, Топино-Лебрён и Демер-виль — были приговорены к смертной казни уголовным судом СенскогО департамента, хотя вся их вина заключалась только в неприязненных отзывах о Бонапарте или, самое большое, в платонических мечтаниях о заговоре; они были обезглавлены 10 плювиоза IX года. Виновники покушения на улице Сен-Никез, роялист Сен-Режан и его сообщник Карбон, были вполне уличены, осуждены на смерть и казнены 16 жерминаля (6 апреля 1801 г.).

Чрезвычайные суды. Вопреки утверждению некоторых историков, во Франции при Консульстве не был обеспечен материальный общественный порядок. Разбойничьи шайки роялистов задерживали дилижансы, как в эпоху Директории, убивали патриотов, грабили в деревнях дома лиц, приобретших национальные имущества. В начале IX года шайка шуа-нов захватила в плен сенатора Клемана де Ри, проживавшего в своем туренском замке; другая шайка убила «конституционного» епископа Одрена, объезжавшего свою епархию в департаменте Финистер. Жандармерия, летучие отряды и военные комиссии могли бы отлично положить конец этим бесчинствам; но Бонапарт воспользовался общественным негодованием, чтобы добиться учреждения чрезвычайных судов, при посредстве которых он мог избавиться, в случае надобности, не только от роялистских разбойников, но и от республиканской оппозиции. Закон 18 плювиоза IX года (7 февраля 1801 г.), прошедший в Трибунате и Законодательном корпусе лишь слабым большинством голосов, уполномочивал правительство учреждать в каждом департаменте, где оно найдет нужным, чрезвычайный трибунал, состоящий из председателя и двух членов уголовного суда и из назначаемых первым консулом трех военных и двух штатских лиц. Этот суд ведал почти всеми преступлениями, которые могли тревожить правительство, и приговоры его не подлежали ни апелляции, ни кассации, исключая вопрос о компетентности. Таким образом, Бонапарт мог по своему усмотрению устроить себе в каждом департаменте своего рода революционный трибунал для осуществления своей мести; и он действительно учредил такие суды в тридцати двух департаментах.

Чистка Трибуната и Законодательного корпуса. Либеральные группы Трибуната и Законодательного корпуса не были устрашены этими успехами Бонапарта на поприще деспотизма. Первые три раздела Гражданского уложения, составленные в Государственном совете при личном и руководящем участии первого консула, подверглись в Трибунате резкой критике как мало согласованные с принципами 1789 года и представляющие собою реакцию против старого проекта, частью уже принятого Конвентом. Первый раздел был отвергнут Трибунатом и Законодательным корпусом, второй, также отвергнутый Трибунатом, еще не успел дойти до Законодательного корпуса, как правительство с грубо оскорбительным заявлением взяло назад свой проект (нивоз X — январь 1802 г.). В это же время Законодательный корпус и Трибунат еще сильнее подчеркнули оппозиционный характер своей деятельности, избрав кандидатами на должность сенаторов нескольких идеологов вроде Дону. Когда Бонапарт вернулся из своей триумфальной поездки в Лион с титулом президента Итальянской республики и ореолом популярности, возбуждавшим в департаментах больше восторга, чем в Париже, он чувствовал себя уже достаточно сильным, чтобы покарать вождей оппозиции в обоих мнимо представительных собраниях и нанести им резкий удар. Приближался срок предписанного конституцией обновления одной пятой состава Трибуната и Законодательного корпуса. Вместо того чтобы жребием определить выходящих членов, первый консул, — говорят, по внушению Камбасереса, — приказал Сенату представить список тех членов того и другого собрания, которые должны были сохранить свои полномочия. И действительно, сенатским постановлением 27 вантоза X года (18 марта 1802 г.) было указано 240 членов Законодательного корпуса и 80 членов Трибуната, не подлежавших переизбранию, и таким путем устранены все вожди оппозиции, в том числе трибуны Дону, Байльёль, Иснар, Тибо и особенно Бенжамен Констан, уже начавший проявлять себя как оратор и парламентский тактик. Их заменили более сговорчивыми людьми; однако именно в это время вошел в Трибунат Карно. После такой чистки оба собрания сделались вполне покорными, но и теперь, как увидим дальше, они сохраняли еще некоторую независимость.

Сопротивление Трибуната и Сената установлению пожизненного консульства. Заключение конкордата и Амьенского мирного договора и исключительные военные и дипломатические успехи Бонапарта подготовили общественное мнение к антилиберальным переменам в конституции, уже и без того мало либеральной, но по крайней мере ограничивавшей власть первого консула десятилетним сроком. Люди, близко стоявшие к Бонапарту, видели, что если они не согласятся добровольно, он сумеет добиться и силой этих перемен. Второй консул, Камбасерес, дал понять Трибунату, что следовало бы по случаю заключения Амьенского мирного договора чем-нибудь наградить Бонапарта от лица всей нации. Трибунат сделал соответственное постановление (16 флореаля X — 6 мая 1802 г.), но депутация, посланная им по этому поводу к Бонапарту, заявила, что речь идет о чисто почетной награде. Между тем титул миротворца или отца народа не мог удовлетворить честолюбия первого консула. Он обратился к Сенату, на усмотрение которого было передано пожелание Трибуната, и сенаторов поодиночке уговаривали поднести Бонапарту титул пожизненного консула. У сенаторов хватило мужества отказать в этом, и они ограничились постановлением (18 флореаля — 8 мая), по которому Бонапарт заранее избирался в первые консулы на новый десятилетний срок. Бонапарт скрыл свою досаду, написал Сенату, что хочет обратиться к народу, чтобы узнать, должен ли он принять на себя ту «жертву», которую от него требуют в виде продления его службы, и уехал в Мальмезон, чтобы предоставить действовать своему товарищу Камбасересу, работавшему в его интересах с большой изобретательностью и смелостью. Камбасерес созвал Государственный совет (20 флореаля — 10 мая), чтобы установить, в связи с письмом первого консула, каким образом и о чем должен быть опрошен народ. Биго де Преаменё предложил «не стеснять изъявления народной воли рамками сенатского решения». Редерер заявил, что в интересах той самой «устойчивости» правительства, которую Сенат хотел, по его словам, обеспечить, необходимо предложить народу два вопроса, а именно: должен ли первый копсул быть утвержден в этом звании пожизненно и: предоставляется ли ему право назначить себе преемника? Мнение о необходимости формулировать плебисцит законодательным порядком было отвергнуто, и Государственный совет вопреки оппозиции меньшийства принял проект Редерера. По возвращении Бонапарт сделал вид, что сердится, бранил Редерера, письменно извинявшегося перед ним, собирался отменить постановление и в конце концов утвердил его, выбросив лишь статью о праве назначения себе преемника. Таким образом, плебисцит был решен па основапии простого заключения Государственного совета, и так как в конституции не было и памека на такой способ действий, то это был настоящий государственный переворот. Правительство ограничилось тем, что сообщило о своем решении Сенату, Законодательному корпусу и Трибунату, совсем не спрашивая их мнения. Раздраженный Сенат избрал комиссию для изыскания мер, которые следовало бы принять, но эта комиссия заявила (27 флореаля — 17 мая), что «в данную минуту» ничего нельзя сделать. Трибунат и Законодательный корпус преклонились перед совершившимся фактом. В тех списках, куда заносились личные вотумы членов этих двух коллегий об установлении пожизненного консульства (эти списки до сих пор не найдены), оказалось, по словам Фориеля, лишь четыре отрицательных голоса — один в Трибунате (голос Карпо) и три в Законодательном корпусе. Но, представляя первому консулу результаты этого голосования (24 флореаля — 14 мая), Законодательный корпус выразил похожее на иронию пожелание, чтобы он правил посредством свободы, а речь члена Трибуната Шабо (от департамента Алье) представляла собою косвенную, но очень едкую сатиру на честолюбие Бонапарта.