Чтение онлайн

Когда Наполеон вступал на престол, французская Италия состояла только из одного Пьемонта. Путей последовательных расширений она пять лет спустя вобрала в себя третью часть Италии вместе с исторической. ее столицей — Римом. Прежде всего была присоединена Генуя: Наполеон давно уже подбирался к ней, желая распоряжаться ее морскими ресурсами, да и сама она торопилась покончить с тем положением дел, которое, очевидно, было лишь временным и представляла собою все неудобства аннексии без ее выгодных сторон. По наущению Саличети, в Милан во время коронования отправилась к Наполеону депутация от генуэзского сената, и 4 июня 1805 года появился декрет о присоединении Генуи. С 1808 года из территории Пьемонта и Лигурии учреждено было военное наместничество, вверенное князю Камиллу Боргезе, который жил, окруженный пышным двором, в Турине; тем не менее* обе территории входили в состав французских департаментов и подчинялись всем законам Империи. Та же участь постигла провинции, входившие в состав как герцогства Парм-ского, присоединенного окончательно 24 мая 1808 года и сделавшегося княжеским владением Камбасереса, так и королевства Этрурии, утратившего свою временную независимость в 1807 году. В 1807 году было ликвидировано в Тоскане правительство Марии-Луизы, внушавшее Наполеону подозрение своими клерикальными тенденциями, спутанное по рукам интригами итальянского министра, который рассчитывал заменить его правительством Евгения Богарнэ, и Тоскана, разделенная на французские департаменты (30 мая 1808 г.), превратилась, по крайней мере номинально, в герцогство г отданное Элизе Баччиоки, которая и переехала туда в 1809 году. В этом же году закончила свое существование и светская власть папы. Потеряв Асколи, Мачерату, Песаро и Урбино еще в 1808 году, папа скоро дожил до оккупации своих владений императорскими войсками; окончательно он утратил их.

17 мая 1809 года, и Рим сделался главным городом департамента и вторым городом Империи (17 февраля 1810 г.).

Управление французской Италией. Итак, третья часть Италии управлялась тем же властителем и подчинялась тем же законам, что и Франция. Преимущества и неудобства этого порядка вещей были многочисленны. С одной стороны, общественные тяготы, к которым прибавилась новая, самая тяжелая — «налог кровью», были значительнее, чем при старом порядке. С другой стороны, в материальном, культурном и социальном положении населения совершались глубокие перемены.

Крупные общественные работы сделались, как во всех наполеоновских странах, предметом особой заботливости правительства. В Пьемонте, у Турина, через реку По переброшен был большой мост; 22 миллиона пошло на сооружение дорог, пересекавших перевалы Мон-Сени и Мон-Женевр; 12 миллионов — на устройство сообщений между Ниццой и Вентимилле, Савоной и Александрией, Пармой и Специей; 25 миллионов — на укрепление Александрии. В Риме деятельно принялись за раскопки, восстанавливали древние здания и старинные улицы, разрабатывали два проекта осушения Понтий-ских болот и устройства плотины у Тибра.

Люди занимали императора не меньше, чем вещи; по его выражению, он открывал дорогу талантам: из Турина он взял к себе на службу в качестве посла С.-Марсана, много генералов и должностных лиц; из Тосканы и Рима — сенаторов, авдиторов Государственного совета, советников кассационной палаты. В конечном итоге, все народы оценили преимущества социального порядка, основанного на Гражданском кодексе, всеобщего равенства перед законом, скорого отправления правосудия, правительства, дружественного просвещению и помогавшего проведению всех мер, направленных к увеличению благосостояния и духовной культуры овоих подданных.

Королевство Обеих Сицилии; правление короля Жозефа. Подобно северу и центру, юг полуострова не избежал гегемонии Наполеона. Королевство Неаполитанское с 1806 года также вошло в круг его вассальных владений. Стоило Фердинанду IV взяться за оружие, как это послужило Наполеону предлогом заявить в знаменитом тридцать седьмом бюллетене, что дом Бурбонов перестал царствовать, и поручить армии Массена выполнение своих декретов. Владея на правах неограниченного властителя континентальной частью королевства Обеих Сицилии, он решил превратить ее в вассальное государство и отдать Жозефу Бонапарту. Последний не отличался ни талантами политика, как его брат, ни доблестями солдата, как Евгений Богарнэ. По своим наклонностям это был скорее литератор, чем администратор: у него был приятный характер, но без необходимой твердости, и образованный, развитой, но не энергичный ум; словом, это был человек, созданный для частной жизни и лишенный всякого честолюбия. Эти личные недостатки вместе с трудностью его положения и кратковременностью царствования помешали ему осуществить и позволили только наметить реформы, выполнение которых было его призванием и искренним желанием. Действительно, он правил всего два года (с марта 1806 по март 1808 год), и все царствование свелось для него к борьбе. Враги нового порядка, многочисленные в народных низах и духовенстве, проявили себя настолько же неустрашимыми в партизанской войне, насколько они были плохими солдатами, и их недисциплинированные отряды были гораздо опаснее для французской армии, чем регулярные войска неаполитанских Бурбонов. Сопротивление сосредоточилось в четырех местах: в Сицилии, куда удалился Фердинанд IV и где до него никак нельзя было добраться; в крепости Гаэте, которую защищал принц Филиппштадтский; в Калабрии, где знаменитый Фра Дьяволо вызвал огромное восстание, отмеченное небывалыми жестокостями; на море, где английская эскадра высадила гарнизон на островке Капри, прямо против Неаполя. Гаэта пала лишь 1 июля 1806 года 'после пятимесячной блокады, проведенной маршалом Массена. Последний направил свои войска в Калабрию, где, по приказу Наполеона, начал настоящую «войну на истребление», закончившуюся пленением и казнью Фра Дьяволо в ноябре 1806 года, взятием последних непокорных городов — Реджио и Счиллы — в феврале 1807 года. В том же году раскрытый в Неаполе заговор повлек за собой арест сотни лиц и казнь пятерых из них.

Эта беспокойная жизнь и эти бесконечные волнения не позволили королю Жозефу целиком отдаться делу, более отвечавшему его способностям и вкусам, именно — реформе управления и преобразованию общественного строя. Задача эта была тем труднее, что королевство Обеих Сицилии сохранило почти неприкосновенными средневековые учреждения, а Пар-тенопейская республика была слишком эфемерна, чтобы оставить по себе прочный след. При содействии своих французских советников — Саличети, Мио де Мелито и Редерера — Жозеф смело принялся за дело. Чтобы уничтожить разом все прошлые злоупотребления, он провозгласил 2 августа 1806 года отмену феодальной системы со всеми присущими ей социальными и податными неравенствами. Чтобы возвести общественное здание на новом фундаменте, он обнародовал в своем королевстве французский Гражданский кодекс. Чтобы овладеть симпатиями молодого поколения и привлечь его на сторону правительства, он обратил усиленное внимание на развитие народного образования и учредил по школе в каждой общине. Чтобы помочь общественным учреждениям, он предпринял систематическую общую реформу налогов. К несчастью, он не успел лично убедиться в результатах своих реформ; 10 марта 1808 года он получил от брата приказ выехать как можно скорее и отправиться в Байонну за получением испанской короны. Из Байонпы он отправил своим подданным, как бы в виде своего завещания, полную конституцию, которая должна была дать им либеральные учреждения и водворить у них парламентский режим. Конституция эта так и не была введена его преемником, Иоахимом Мюратом.

Правление Мюрата. Последний прибыл в Неаполь (6 сентября 1808 г.) в ореоле своего славного прошлого и своей блестящей храбрости. Внешние качества его личности, несколько театральная пышность костюма и удачные по временам проявления остроумия, с самого вступления его во власть пленили воображение подданных и приобрели ему популярность, которая никогда не была окончательно утрачена, несмотря на все его грубости. Все его прошлое, целиком проведенное в походах, достаточно говорило о том, какое направление придаст он своему управлению: и на троне он остался скорее солдатом, чем администратором. Он и доказал это: свое царствование он начал с победоносного штурма Капри — предприятия безумной отваги (5 октября 1808 г.); затем отдал приказ о высадке в Сицилии во время войны 1809 года (это предприятие постигла неудача), подавил с крайней строгостью новое возмущение, вызванное этой неудачей в Калабрии. Его адъютант, полковник Манес, усмирил страну огнем и мечом, составил список 3000 мятежников, добился того, что население выдало ему их [142] , и оставил по себе в этой области память, которую, по словам Ботты, местные жители и их потомство одновременно и благословляли и проклинали. Они несомненно получили одну выгоду: спокойствие было окончательно восстановлено. Мюрат дал последнее доказательство своей заботливости о военном деле, совершенно преобразовав армию: создание двух полков «велитов», набираемых из молодых людей хороших семейств, установление рекрутского набора (1809), отмена освобождений от военной службы, отправка в Испанию дивизии в 8000 человек, создание флота, — вот те мероприятия, которые позволили ему вскоре выставить сухопутные и морские силы, грозные если не храбростью и организацией, то своею численностью.

Армия была, впрочем, единственным государственным делом, к которому Мюрат относился с настоящим интересом. У него хватило благоразумия предоставить заботу о выполнении гражданских реформ, намеченных Жозефом, удачно выбранным советникам или министрам, каковыми были Цурло, Риччарди, Коко, Дельфико, Коллетта. Риччарди следил за применением Гражданского кодекса и пробовал приспособить его к местным условиям. Жозеф объявил феодальный порядок уничтоженным: комиссия, назначенная в 1809 году, отправила по провинциям комиссаров, которые приступили к разделу поместий и таким образом увеличили на несколько сот тысяч число собственников, и без того уже возросшее благодаря уничтожению духовных орденов. Общественные работы получили сильный толчок, и в самом Неаполе сооружение дорог из Позилиппо и Каподимонте, расширение набережной и шоссе Кьяйа являлись доказательствами того значения, какое придавало правительство этому делу. Четыре университета предназначены были распространять высшее образование, большое число обществ — способствовать подъему земледелия. Казалось, начинается новая жизнь в Неаполитанском королевстве, которое благодаря своему окраинному положению и ретроградному правительству так долго оставалось в стороне от перемен, совершавшихся в остальной Европе.

Общая оценка наполеоновского периода. Благодаря общности учреждений и законов, которые Наполеон хотел ввести в странах, перешедших в его руки или подчиненных его влиянию, его господство обнаружило повсюду одинаковые черты, одинаковые достоинства и одинаковые недостатки. Один из крупнейших итальянских историков XIX века резюмировал их в следующих метких выражениях: «Из всех эпох порабощения Италии не было ни одной столь благоденственной, плодотворной, полезной, можно сказать, почти великой и славной, как эта. Самое подчинение казалось не таким постыдным, когда подчиняться приходилось вместе с целой половиной Европы, притом человеку деятельному, знаменитому, которого можно было считать за итальянца если не по месту рождения, то по крайней мере по расе и по имени. Не было настоящей независимости, зато была надежда на скорое ее приобретение; не было политической свободы, зато быля налицо ее внешние атрибуты, и все пользовались гражданским равенством, которое в глазах многих искупает тиранию. Если не было свободы печати, зато исчезло завистливое недоверие к знанию во всех его видах, презрение к образованным людям. Если торговля утратила оживление, — оно сохранилось в промышленности, земледелии, военном деле. В это именно время итальянцы — сначала пьемонтцы, за ними обитатели Ломбардии и Романьи, наконец тосканцы, римляне и неаполитанцы — вступили на военное поприще, где сделались товарищами по оружию тех солдат, которые победили Европу, и заслужили отличия и похвалы в их армиях. В общем подчинение, которому подверглась Италия, давало ей возможность пользоваться жизнью, деятельностью и дало ей чувство гордости, как и их повелителям; это подчинение уже не имело стеснительного, давящего и унижающего характера былых времен. Именно с этого времени опять стали произносить с любовью имя Италии, старались стряхнуть с себя всякое областное или муниципальное соревнование и чувство зависти. Если конец века окажется достойным его начала, то можно сказать, что эта эпоха открыла собой новую эру в судьбах Италии» [143] .

Гельветическая директория (1798–1800). Самой несчастной эпохой Гельветической республики было ее начало, когда вслед за ваадтской революцией и французским нашествием новая конституция отдала власть в руки исполнительной директории, при одновременно действующих сенате и великом совете, облеченных законодательной властью [144] . При этом унитарном и якобы представительном режиме, действовавшем по внушениям парижского правительства, страна была разорена сверху донизу контрибуциями, от которых одинаково страдали и побежденные аристократические группы и народ, призванный к свободе, разорена всякого рода вымогательствами, издержками по содержанию войск, внутренними и внешними войнами. Смута достигла высшей степени, и недовольство сделалось всеобщим даже в среде крайних революционеров, которые надеялись, что новый строй совершенно избавит их от налогов. Вину за все это сваливали на составителей конституции. В качестве козла отпущения изгнали из директории Петра Окса (25 июня 1799 г.). Через шесть месяцев дошла очередь до Фредерика-Цезаря Лагарпа, который, впрочем, и не скрывал своего намерения сделаться полновластным диктатором. Поставив очень резкие требования своим умеренным товарищам по управлению (4 ноября 1799 г.), он выработал (8 декабря) план роспуска законодательных щлат при поддержке со стороны Франции. Проект этот был разоблачен главным образом благодаря ваадтскому гражданину Марку Муссону, генеральному секретарю директории. Меньшинство директории, состоявшее из пяти членов, вошло в соглашение с законодательными палатами, чтобы отделаться от Лагарпа, который немного времени спустя не остановился даже перед подлогом, чтобы погубить Муссона. Запутавшись в своих собственных интригах и оставленный без поддержки Бонапартом, Лагарп нашел спасение только в бегстве. Ему удалось ускользнуть от надзора приставленной к нему стражи и укрыться во Франции. Отделавшись от Лагарпа, сенат и великий совет в то же самое время объявили о роспуске гельветической исполнительной директории (7 января 1800 г.).

Временная комиссия; исполнительный совет (1800–1801). 8 января 1800 года обе законодательные палаты передали власть исполнительной комиссии (Commission executive) из семи членов. Рядом с ааргаусцем Дольдером, одним из двух директоров, которые не поддавались Лагарпу, и цюрихцем Финзлером, бывшим министром республики, впавшим в немилость у диктатора, здесь можно было видеть вместе с другими лицами бывшего бернского главного казначея Фри-шинга, умеренного аристократа, являвшегося как бы представителем старого порядка. Задача, принятая на себя этой комиссией, заключалась в исцелении от тех зол, от которых страдала страна; в провозглашении амнистии всем, принимавшим участие в политических событиях с 1 января 1798 года, включая сюда и тех швейцарцев, которые подняли оружие против республиканских гельветических и французских войск; в упорядочении финансов путем упразднения дорого стоившей армии и особенно в изменении условий наступательного и оборонительного союза с Францией; последнее дело было поручено бернскому гражданину Иеннеру, назначенному полномочным посланником в Париже. С французской стороны исполнительная комиссия встретила некоторую поддержку. Правда, Бонапарт и Талейран имели в виду поддерживать в стране status quo (существующее положение) до заключения мира. Первый консул оставлял за собой право проводить свои войска через страну, что и случилось впоследствии во время кампании, закончившейся битвой при Маренго. Тем не менее его новые представители в стране сильно отличались по своей умеренности от представителей баррасовской Директории. Главным дивизионным генералом, командовавшим в Швейцарии после 18 брюмера, был бывший дворянин, генерал Шуэн де Моншуази, который своим образом действий снискал себе благодарность жителей и властей. Что касается полномочного посла великой республики, то им был дипломат Рейнар, человек не менее примирительного образа мыслей. Оба помогали исполнительной комиссии в ее созидательной работе. Старошвейцарская партия уже присоединялась к Гельветической республике, тем более, что со смертью эмигранта «avoyer» [145] Штейгера контрреволюционный комитет, председателем которого он состоял за границей, почти прекратил существование. Препятствия исходили теперь со стороны обеих швейцарских законодательных палат, существовавших при директории, которые, хотя и свергли Лагарпа, однако противились всякому подобию возврата к старому порядку. Тогда исполнительная комиссия не остановилась перед мерой, за которую так сильно упрекали Лагарпа, а именно — стала добиваться поддержки Франции для роспуска гельветического великого совета и сената. Обеспечив себе поддержку Моншуази и Рейпара, комиссия добилась своей цели (5 августа 1800 г.): две палаты были заменены одним законодательным корпусом; исполнительная комиссия приняла название исполнительного совета (Conseil executif), несколько обновив свой состав; между прочим, люцернец Рюттиман занял место рядом с Фришингом и Дольдером, воззрения которых он разделял.