Чтение онлайн

— Смотри-ка! Левассёр-то! по-нашему молится! — толкнул меня в бок Прокоп, — et vous… comme nous? [466] — прибавил он, обращаясь к гостю.

Но удивлению нашему уже совсем не стало пределов, когда Левассёр (вероятно, застигнутый врасплох) совершенно чисто по-русски ответил:

— Да-с, моя маменька от этой иконы в молодости исцеление получила…

Но вслед за тем он вдруг спохватился, хлопнул себя по ляжке и залопотал:

— Ah! sapristi! je crois qu’`a force d’entendre parler russe, je commence moi-m^eme `a parler cette langue comme ma langue maternelle! Mais oui, messieurs! Mais comment donc! Ah! fichtre.. prosternons-nous! Adorons, ventre de biche! la tol'erance en mati`er. de religion… tolerantia et prudentia… je ne vous dis que ca! [467]

И представьте себе, как ни груб был этот факт самоуличения, но даже он не открыл наших глаз: до такой степени мы были полны сознанием, что и мы не лыком шиты!

Второе заседание началось с объявления Кеттле, что он пятьдесят лет занимается статистикой и нигде не встречал такого горячего сочувствия к этой науке, как в России. «Поэтому, — присовокупил он любезно, — я просто прихожу к заключению, что Россия есть настоящее месторождение статистики…»

— Messieurs, un verre de Champagne! [468] Милости просим! Человек! шампанского! Господин Кеттле! ваше здоровье! Votre sant'e! Vous acceptez, n’est-ce-pas? Du Champagne!! [469]

— Mais… j’en prendrai avec plaisir [470] — скромно отвечал маститый старец, но скромность эта была так полна чувства собственного достоинства, что мы сразу поняли, что не мы почтили старца, но старец почтил нас.

Когда бокалы были осушены, встал Фарр и вынул из бокового кармана лист разграфленной бумаги. Этот лист он показал всем делегатам и объяснил, что такова форма для производства народной переписи, доставшаяся VIII международному конгрессу в наследие от такового ж, имевшего свое местопребывание в Гааге * . Но в форме этой он, Фарр, замечает, однако ж, один очень важный недостаток, заключающийся в том, что, при исчислении народонаселения по занятиям и ремеслам, в ней опущен довольно многочисленный класс людей, известный под именем «шпионов».

Я взглянул на Прокопа: он совершенно посоловел и дико озирался. К счастию, половые куда-то разошлись, так что он скоро оправился и довольно спокойно произнес:

— С своей стороны, я полагал бы этот неприятный разговор оставить. Неужто, господа, у вас за границей и разговоров других нет!

И он уже предложил приступить к следующему, по порядку, предмету суждений, как встал Левассёр и, по существу, решил дело в пользу Прокопа. *

— Messieurs, — сказал он, — l’espionnage * a 'et'e reconnu de tous temps comme l’un des plus vifs stimulants de la vie politique. D'ej`a l’antique J'eroboam promettait des scorpions `a ses peuples * , ce qui, traduit en langue vulgaire, ne saurait signifier autre chose qu’es pions. Ensuite, nous trouvons dans Aristophane des preuves irr'ecusables que les Grecs ne connaissaient que trop ce moyen gouvernemental et qu’ils donn`erent aux espions le surnom sonore des sycophantes * . Mais c’est aux c'esars de l’antique Rome que la science de l’espionnage est redevable de son plus grand d'eveloppement. Au dire de Tacite, du temps de N'eron, de Caligula et autres il n’y avait presque pas un seul homme dans tout l’Empire qui ne f^ut espion ou ne d'esir^at de l’^etre * . Ces majestueux romains, qui ne commencaient pas autrement leurs blagues qu’en disant: «civis Romanus sum», se sont fait au m'etier de l’espionnage comme s’ils 'etaient les plus majestueux des chenapans. Enfin, notre belle France est l`a pour attester que l’espionnage n’est jamais de trop dans un pays dont la vie politique est `a son apog'ee. Chez nous, messieurs, presque tout le monde s’entreespionne, ce qui n’emp^eche pas la vie sociale d’aller son train. La solidarit'e de l’espionnage fait qu’on n’en ressent presque pas l’inconv'enient. Voici l’historique de ce ph'enom`ene social qui porte le nom malsonnant de l’espionnage. Mais si nous constatons ici les r'esultats pratiques du m'etier, nous devons en m^eme temps constater que jamais ces r'esultats ne pour raient ^etre ni si grands, ni si accomplis, si les espions s’avisaient d’agir ouvertement… l`a, le coeur sur la main! Oui, messieurs, c’est une occupation qui ne saurait ^etre pratiqu'ee que sous le voile du plus grand myst`ere! Otez le myst`ere — et adieu l’espionnage. Il n’est plus — et avec lui tombe tout le prestige de la vie politique. Point d’espionnage — point d’accusations, point de proces, point de proscriptions! La vie politique reste, pour ainsi dire, en suspens. Tout passe, tout tombe, tout s’'evanouit. Voil`a pourquoi je ne partage pas l’opinion, exprim'ee par mon honorable coll`egue, M-r Farr. Je comprends tr^es bien sa pens'ee: il est par trop champion de la statistique pour ne pas g'emir en voyant que cette science conserve encore des points inexpliqu'es et obscurs. Mais Dieu, dans sa divine sagesse, en a jug'e autrement. Il a voulu que la statistique conserve `a jamais quelques points inachev'es pour que nous autres, humbles travailleurs de la science, ayons toujours quelque chose `a eclaircir ou `a achever. Aussi je conclus, en disant: messieurs! nous avons toute une rubrique, o`u se classent les chenapans et autres gens sans foi ni loi! Cette rubrique n’est-elle pas assez large pour que les espions y trouvent leur place naturelle? Oh, messieurs, classons les y hardiment, et puis disons leurs: allez, gens sans aveu et faites votre vil m'etier! la statistique ne veut pas vous connaitre! [471]

Речь эта произвела эффект необычайный. Крики: bravo! vive la France! [472] (Прокоп, по обыкновению, ошибся и крикнул: vive Henri IV! * [473] ) неслись со всех сторон. Сейчас же все побежали к закусочному столу и буквально осадили его.

— Je crois que ca s’appelle lassassine * ? Lassassine et paras-seune — il faut que je me souvienne de ca! [474] — сказал Левассёр, держа на вилке кусок маринованной лососины.

— Oh, mangez, messieurs! [475] — упрашивал какой-то делегат (кажется, ветлужский), — человек! лососины принесите! пожалуйста, mangez!

Заседание кончилось; начался обед.

Никогда я не едал таких роскошных подовых пирогов, как в этот достопамятный день. Они были с говядиной, с яйцами и еще с какой-то дрянью, в которой, впрочем, и заключалась вся суть. Румяные, пухлые, они таяли во рту и совершенно незаметно проходили в желудок. Фарр съел разом два пирога, а третий завернул в бумажку, сказав, что отошлет с попутчиком в Лондон к жене.

— La Russie — voil`a o`u est la v'eritable patrie de la statistique! [476] — в экстазе повторил Кеттле.

После обеда — езда на извозчиках, а окончание дня в «Эльдорадо» * .

— C’est ici que le sort du malheureux von-Zonn a 'et'e d'ecid'e! * ah, soyons sur nos gardes! [477] — вздохнул Левассёр, что не помешало ему сделать честь двум девицам, предложив им по рюмке коньяку.

На третий день — осмотр Исакиевского собора, заседание у Шухардина и обед там же (menu: суп с потрохами, бараний бок с кашей, жареные каплуны и малиновый дутик со сливками); после обеда катанье на яликах по Неве.

Исакиевский собор произвел на гостей самое приятное впечатление.

— C’est fort, c’est solide, c’est riche, c’est 'ebouriffant! [478] — беспрестанно повторял Левассёр, — et ca doit co^uter un argent fou! [479]

Кеттле же до того умилился духом, что произнес:

— Ah! si je n’'etais pas catholique romain, je voudrais ^etre catholique grec! [480]

На что Прокоп, который с некоторого времени получил настоящую манию приглашать иноверцев к познанию света истинной веры, поспешил заметить:

— А что же, ваше превосходительство! с легкой бы руки!

Заседание началось чтением доклада делегата от тульско-курско-ростовского клуба, по отделению нравственной статистики, о том, чтобы в ведомость, утвержденную собиравшимся в Гааге конгрессом, о числе и роде преступлений была прибавлена новая графа для включения в нее так называемых «жуликов» (jouliks).

— Jouliks! je ne comprends pas ce mot [481] , — с свойственною ему меридиональною * живостью протестует Левассёр.

— Ce n’est pr'ecisement ni un voleur, ni un escroc; c’est un individu qui tient de l’un et l’autre. A Moscou vous verrez cela, messieurs [482] — объясняет докладчик.

Встает Фарр и опять делает скандал. Он утверждает, что заметил на континенте особенный вид проступков, заключающийся в вскрытии чужих писем * . «Не далее как неделю тому назад, будучи в Париже, — присовокупляет он, — я получил письмо от жены, видимо подпечатанное». Поэтому он требует прибавки еще новой графы.

Тетюшский делегат поднимается с своего места и возражает, что это неудобно.

— Why? [483] — вопрошает Фарр.

— Неудобно — и все тут! и разговаривать нечего! За такие вопросы нашего брата в кутузку сажают!

— Shocking! [484] — восклицает Фарр.

Тогда требует слова Левассёр.

— Pardon! si je comprends la pens'ee de monsieur [485] , — начинает он, указывая на тетюшского делегата, — elle peut ^etre formul'ee ainsi: oui, le secret des lettres particuli`eres est inviolable (bravo! bravo! oui! oui! inviolable!) — c’est la r`egle g'en'erale; maisil est des raisons de bonne politique, qui nous forcent quelquefois la main et nous obligent d’admettre des exceptions m^eme aux r`egles que nous reconnaissons tous pour justes et irr'eprochables. C’est triste, messieurs, mais c’est vrai. Envisag'ee sous ce point de vue, la violation du secret des lettres particuli`eres se pr'esente `a nous comme un fait de haute convenance, qui n’a rien de commun avec le crime ou la contravention. L’Angleterre, gr^ace `a sa position insulaire, ignore beaucoup de ph'enom`enes sociaux, qui sont non seulement tol'er'es par le droit coutumier du continent, mais qui en font pour ainsi dire partie. Ce qui est crime ou contravention en Angleterre, peut devenir une excellente mesure de salut public sur je continent. Aussi, je vote avec m-r de T'etiousch pour l’ordre du jour pur et simple [486] .