Чтение онлайн

— Послушай, однако ж! Вот доктор говорит, что это, так сказать, твой пункт… понимаешь? Не лучше ли было бы тебе воздерживаться от такого рода разговоров?

— Доктор и мне говорил то же, но я его убедил. Ведь я, mon oncle, произведен в «хронические»! По-здешнему, это вроде… comme qui dirait: [575] от инфантерии… да-с!

— Ну если так, то продолжай!

— Итак, призывает меня Бейст и говорит: Vous avez un service signal'e `a nous rendre, `a moi et `a Sa Maj'est'e Tr`es Dualistique. Vous vous rendrez de ce pas `a Madrid et vous tacherez de flanquer une jolie taloche dans le dos de ce gueux de Marfori, qui nous fait des embarras… ah! mais des embarras! [576] — Рады стараться, ваше сиятельство! — Mon cher! вы должны проникнуться всею важностью вашей миссии, и потому должны знать всю истину, toute la v'erit'e, rien que la v'erit'e! * [577] Собственно говоря, Isabeau — далеко не обольстительна, но донесения наших тайных агентов удостоверяют qu’elle a des charmes secrets. C’est toujours une fiche de consolation, mon brave! [578] — Рады стараться, ваше сиятельство! — Итак, поезжайте, и судьба да просветит сердце ваше! Помните старый девиз Австрии: tu, felix Austria, nube! * [579] — и действуйте неукоснительно! — Сказав это, он подал мне руку и отпустил. Дядя! Скажите! что сделали бы вы на моем месте?

— Разумеется, поехал бы! C’est grave, mon cher, vois tu! c’est tr`es grave! [580] Ведь это именно то самое, что в наших газетах известно под именем «иностранной политики» * ?

— То самое. И я именно так и поступил… Я велел Прокофью уложить мои чемоданы — et v’lan — me voil`a `a Madrid! [581] Прежде всего, comme de raison [582] , я спешу увидеть Марфори. Отправляюсь на бой быков — это такой genre [583] у них: у австриаков развод с церемонией * , а у них бой быков — и действительно встречаю его там. Смотрю — ничего особенного! Le museau d’un perruquier qui veut se faire respecter, la poitrine plate, la jambe… sans la moindre expression! [584] Ну, думаю: гонведа, которого с малолетства откармливали желудями, этим не удивишь! Но что важнее всего, в этот же раз я увидел и ее…

— Не хороша?

— Представьте себе тетеньку Кирьяку Ивановну, когда она в домашнем неглиже от дворовых тальки принимает. Одним глазом на тальку смотрит, а другим косится на выездного лакея Микешку… voil`a!

— Надеюсь, однако, ты не дрогнул?

— Ma foi, je me suis dit [585] : это моя первая дипломатическая кампания; il faut que je m’ex'ecute. Je prends mon courage `a deux mains, je viens chez le g'en'eral Serrano et je lui dis: [586] генерал! так и так, сегодня вечером мне во что бы то ни стало надо видеть Isabeau. — Imposible! [587] — отвечает Серрано, — Марфори ни на минуту от нее не отходит! — Генерал! — возражаю я, — мы братья по оружию, с тою лишь разницею, что вы служите незаконному правительству, а я — законному. Взгляните на меня: ведь во мне без вершка три аршина!.. Тогда он пристально осмотрел меня с головы до ног и сейчас же решился. — Вот вам ключ от Эскуриала * , благородный молодой человек! — сказал он мне, — идите, я сам буду сопровождать вас. И если б вы встретили на пути препятствия, махните только из окна платком — мы тотчас же сделаем в вашу пользу pronunciamiento * … [588] С этими словами он вручает мне ключ, и я отправлюсь в свою veranda или locanda — je ne sais plus le quel! [589] — ожидать вожделенного часа.

— Но знаешь ли, душа моя, что ты ведь очень рисковал!

— A qui le dites-vous, mon oncle! [590] Но я вспомнил слова maman: Jean! m’a-t-elle dit, si vous voulez avoir du succ`es aupr`es des femmes, vous n’avez qu’`a ^etre entreprenant [591] . И вот, в эту трудную минуту я сказал себе: soyons entreprenant, saper-lotte! [592] В полночь я был уже в полном гонведском мундире и, подвязав палаш, шел по уединенным аллеям Эскуриала. Сзади меня, в нескольких шагах, как тень, бесшумно следовал Серрано. Теперь я попрошу вас, mon oncle, представить себе теплую, темную, тихую испанскую ночь!

— Душа моя! это должно быть волшебно!

— Волшебно — c’est le mot [593] . Я иду по аллеям под сводом столетних лимонных дерев; впереди ни зги не видать; le bruit de mes pas est amorti par le sable; [594] кругом мертвая тишина; вдали, словно мышь, шуршит в кустах сопровождающий меня генерал Серрано; во дворце огни давно потушены; воздух напоен запахом апельсинов, лимонов, грецких орехов, миндалю… parole d’honneur, on se croirait aux Milioutines! * [595] Я спешу, я чувствую, как дрожит моя рука, повертывающая в замке ключ… Наконец я отпираю, вхожу… v’lan! je donne `a plaines voiles dans le Marfori, en conversation criminelle avec la m`ere Patrocinia * ! Sensation g'en'erale. Le Marfori se trouve mal et commence `a crier `a tue-t^ete. La m`ere Patrocinia tombe 'evanouie et 'eteint le cierge qu’elle tenait en main et qui 'eclairait cette sc`ene de crime et de parjure! Je vois accourir Isabeau en bonnet de nuit; je cours, je vole au devant d’elle, en n’oubliant pas toutefois de faire ressortir les avantages de mon uniforme… [596]

— Какое, однако, трудное и сложное положение!

— C’est ce que je me suis dit [597] . Но я решился выйти из него с честью. Я остановился перед нею и голосом, не допускающим возражений, произнес: Madame! des raison de haute politique 'exigent que le Marfori me c`ede la place. C’est triste, mais c’est vrai [598] . На минуту, она, казалось, задумалась, но скоро я мог уже убедиться, что взор ее постепенно приковывается к моему мундиру. Еще мгновение — и поручение Бейста было бы выполнено! Как вдруг нас оглушает целый залп ружейных выстрелов. Isabeau бледнеет и восклицает: это проказы изменника Серрано! * Marfori se retrouve mal; la m`ere Patrocinia qui venait de rallumer son cierge, le laisse tomber `a terre [599] . Один я, с палашом в руках, жду разъяснения этого беспорядка. В эту минуту входят: Серрано, Прим и Топете. — Madame! — говорит Прим. — карета готова! — Но позвольте, messieurs! — вступаюсь я, — по крайней мере, объясните мне, что такое здесь происходит? — Молодой гонвед! — отвечает Серрано, — то, чему вы сейчас были свидетелем, называется по-здешнему гишпанскою революцией! *

— Тс… следовательно, ты был, так сказать, косвенной причиной, изменившей лицо Испании?

— C’est vous qui l’avez dit, mon oncle [600] . Но представьте себе мое изумление! Начинается суматоха невообразимая. Isabeau укладывается, Марфори, с зеркальцем в руках, фабрит себе усы на дорогу, la m`ere Patrocinia впопыхах куда-то засунула ящик, в котором была заключена египетская тьма * …Я один все еще держусь и протестую; je risque m^eme le nom du chenapan Beust — eh bien! pas le moindre effet! L’on s’en moque — et voil`a tout. «Alloz nominos doz popoloz Espagnoloz! Vos povedoz filadoz!» — ce qui en bon francais veut dire: au nom du peuple espagnol! Vous pouvez filer! — s’'explique enfin Topet'e en accentuant sur les oz.Alors je me dis: ah bas! si c’est au nom du peuple espagnol — c’est autre chose! Filons! je n’ai rien `a objecter! Et v’lan! me voil'a derechef `a Vienne, faisant le pied de grue dans l’antichambre du comte Beust! [601]

— Ну, Бейст-то, я думаю, пожурил-таки тебя!

— Совсем напротив. Принял с распростертыми объятиями. A votre insu, — сказал он мне, — vous avez fait une r'evolution, et pour le moment c’est tout ce qu’il nous faut! la candidature Hohenzollern va faire le reste! * Jeune homme! Vous pouvez aller pa^itre `a Penza! [602] .

— Ну, а награды-то все-таки не дали?

— Награду, mon oncle, я получил уже здесь. Как только я явился сюда с письмом от Бейста, так меня сейчас же произвели в «хронические»!

Сказав это, Ваня вдруг поник головой. Возбужденное состояние, в котором он находился во время рассказа об испанской дипломатической кампании, внезапно оставило его, и он впал в полнейшую прострацию. Он беспрестанно тер себе лоб, как бы отгоняя несносную головную боль, боязливо дул по обе стороны на плечи * и бормотал:

— Le titre d’ali'en'e chronique — c’est presque l’'equivalent du titre de grand d’Espagne! Ah! C’est un bien grand fardeau `a porter, mon oncle! [603]

Целый час он просидел в креслах с закрытыми глазами. Спал ли он в это время или только мечтал — я не могу сказать определительно. Но ежели он спал, я уверен, что во сне ему представлялся rendez-vous Марфори и Патрочинии, потому что на губах его, по временам, скользила блаженная улыбка. Я смотрел на него и припоминал мой недавний разговор с доктором. Да, сумасшествие есть не что иное, как продолжение обыденной человеческой жизни или, лучше сказать, это полнейшее ее откровение. Человек вовсе не сходит с ума в буквальном значении этого слова и ни на йоту не делается глупее против того, чем он был в здоровом состоянии. Вся разница между здоровым человеком и помешанным заключается в том, что первый полагает известную границу между идеалами и действительностью, а второй никакого различия в этом смысле не признает. Идеалы гурьбой вторгаются в действительную жизнь и перемешиваются с ее обыденными отправлениями, но это не новые, только родившиеся идеалы, а те же самые, которые человек лелеял и в здоровом состоянии и которые составляли лучшую, заветную часть его существования. Человек внезапно обнаруживается весь, является на суд публики, снабженный бесчисленным множеством комментариев, формулирование которых, при обыкновенном порядке вещей, потребовало бы от постороннего наблюдателя большого труда и далеко не ординарной проницательности. Вот он! вот та таинственная подоплека, которая некогда повергала в недоумение! Вот почему он тогда-то поступил так-то, а в другом случае так-то, и вот почему мы, удивлявшиеся кажущейся беспричинности этих поступков, оказывались лишь недальнозоркими и непроницательными. Теперь — все это ясно как день: он сам, в живом и художественном образе, представил нам непререкаемое объяснение всего своего прошлого, всех тех невозможностей, которые нередко поселяли в нас изумление, смешанное с испугом.

На первый взгляд, сближение между Ваней и экс-королевой Изабеллой кажется фантастичным, но это кажется только до тех пор, покуда мы не знаем идеалов, которыми он питался тогда, когда и он сам, и все окружающие его считали его в полном обладании умственных сил. У каждого человека имеются свои идеалы, но в то время, как один, сообразно с своей жизненной обстановкой, мечтает о вечном движении, другой — о бесконечно великом и бесконечно малом, третий — о судьбах, ожидающих человечество в отдаленном будущем и т. д. — Ваня (тоже сообразно с своейжизненной обстановкой) мечтал об идеальной посадке на коне, об идеальных формах лошади и о том идеальном житье, когда, по щучьему веленью, по моему хотенью, к услугам человека является все, о чем тоскует его сердце, то есть рысаки, карты, вино и женщины. Этот мечтательный мир, в который уносилась фантазия Вани, сперва на сон грядущий, а потом и в другие свободные от обычных занятий часы, явился не произвольно, а имел корни в действительности, в наклонностях, первоначально данных воспитанием и потом консолидированных дальнейшею обстановкой жизни. Вся разница в том, что в реальной жизни факты принимали простую, несложную форму, а в жизни идеальной они подвергались более или менее запутанным комбинациям. В этом смысле Изабелла всегда составляла одну из главных реальных основ существования Вани, и приключения, вроде марфориевских, были тут как нельзя больше у места. Будь я сторонником теории прирожденных идей, я сказал бы, что такова была прирожденная идея Вани; но даже и не будучи последователем этой теории, я считаю себя вправе утверждать, что представление о марфориевских подвигах есть наиболее свойственное той обстановке и тому кругу условных понятий, среди которых он вращался. Бедный Ваня! быть может, еще не имея о Марфори ни малейшего понятия, он уже во всех деталях уяснил себе неотразимую привлекательность марфориевского промысла. Быть может, что он уже вопрошал с этою целью прошедшее, настоящее и будущее, что он мысленно перебывал поочередно фаворитом Семирамиды, Клеопатры, Мессалины, королевы Помаре и проч.? И вдруг, в то самое время, когда вся эта махинация была у него в полном ходу, — ему попадаются «Тайны мадридского двора» * , из которых он убеждается, что секретная основа его жизни уже осуществлена. И кем осуществлена! каким-то проходимцем Марфори, у которого даже «посадки» порядочной нет, у которого — срам сказать! — грудь совсем не похожа на колесо, а ляжка скорее напоминает le bras de la vieille comtesse Romanzoff [604] , нежели ляжку настоящего, сколько-нибудь уважающего себя мужчины-производителя!