Чтение онлайн

— Прочь мрачные мысли! Гоните их прочь! — продекламировал Пернатый. — И ищите местечко, где бы нам расположиться, чтобы дамы наши не запачкали платьев… и прочего.

У самого же у него отнюдь не веселое было лицо: оно оживлялось на моменты только, потом тускнело и очень казалось дряхлым. Не омолодила его женитьба, нет. Был желт, глаза запали. Зато Анастасия Георгиевна выступала, как львица, вышедшая на ловлю добычи. Ливенцев увидел на ней такое же самое платье с разрезом на боку, каким она возмущалась тогда, на Приморском бульваре; она слегка пошевеливала плечами и горделиво оглядывала всех кругом. И видно было, что кладбище и французские памятники с витиеватыми надписями, выбитыми на них, и все это обилие огромных деревьев, заставлявших представлять тут густейшую тень повсюду летом, — это ее не занимало нисколько. Она очень критически оглядывала с ног до головы двух девиц Гусликовых, и наблюдавшему это Ливенцеву живо вспомнилось замечание Шопенгауэра: «Когда встречаются на улице женщины, они глядят друг на друга, как гвельфы на гибеллинов». Наглядевшись на трех женщин и по-своему решив, конечно, что они для нее совсем не опасные соперницы, она стала пристально приглядываться к Мазанке, у которого в этот день особенно лихой вид имели усы и довольно озорно играли глаза, теперь уже потерявшие былую поволоку.

С дамой из Ахалцыха, по-видимому, успела уж наговориться за дорогу Анастасия Георгиевна, тем более что дама эта, как знал Ливенцев, была не из особенно говорливых. Кроме того, модного выреза сбоку на платье у нее не было, так же как у девиц Гусликовых, и не было такого ухарского, сдвинутого на правый бок, синего берета с раструбами, похожего на польскую конфедератку.

Правда, она была жена заведующего хозяйством, а не ротного командира, но ведь чины у них одинаковы.

— Ну, живо, живо, господа мужчины, ищите место, где! — распоряжалась Анастасия Георгиевна. — Что же вы все памятники смотрите, на каких и прочитать ничего нельзя?

И так как прапорщика Ливенцева она уж считала своим хорошим знакомым, то подхватила его под руку и скомандовала ему:

— Ну-ка, в ногу! Раз! Два! Левой, правой! — и потащила его по дорожке вперед.

— Куда же это вы меня? — полюбопытствовал Ливенцев.

— Мы с вами сейчас же найдем самое лучшее место, где! — ответила она, повернув вызывающе голову в сторону Мазанки.

Однако ни Фомка, ни Яшка отнюдь не хотели так вот сразу, здорово живешь, уступить его какой-то наглой особе и сейчас же пристроились сбоку. Анастасия Георгиевна побежала было, увлекая Ливенцева, но они побежали тоже. Ливенцев вспомнил, что он — единственный холостяк здесь из всех мужчин, и очень пожалел, что не пригласили Значкова и Легонько.

— Ах, эта война! — сказал он. — Подумать страшно, сколько перебьют нашего брата — мужчин!.. И как будут потом женщины!

— Поступят в телеграфистки, — сказала Фомка.

— И в телефонистки, — добавила Яшка.

Анастасия Георгиевна вдруг начала хватать Ливенцева за рукава и воротник шинели, приговаривая:

— Вот так они тогда будут! Вот так!.. Они на вас всю одежду оборвут тогда, за вас цепляться будут.

— Постойте-ка! Вы-то хоть не рвите, — пятился Ливенцев.

— Как же не рвать, когда вас останется, может, один мужчина на двадцать женщин!

— Ну, все-таки пленных берут много, — неожиданно хозяйственно сказала Фомка. — Вон в одном Перемышле захватили больше ста тысяч.

После этого Ливенцеву уж ничего не оставалось сказать больше, как только это:

— Вот когда по-настоящему онемечится Россия!

— А Германия обрусеет! — безбоязненно подхватила Фомка.

Яшка же посмотрела на Ливенцева мечтательно и добавила:

— Вообще произойдет переливание крови.

— А женщине это совершенно даже без-раз-лично, русские ли какие, или же они немцы, — пожала плечами Анастасия Георгиевна. — Я одну девушку знала, она за китайца вышла. Только он с косой ходил, так она ему косу эту ножницами у сонного днем отрезала и сейчас же в парикмахерскую за четыре рубля продала: «Довольно, говорит, с нас двух одной моей косы». Китайчик поплакал по косе по своей, а потом отлично себе привык, — как так и надо.

Нашли удобное место, точно нарочно приготовленное для пикника, — две широкие скамейки друг против друга, — и сошлись сюда все, и Урфалов торжественно вынул из свертка и установил где-то добытые им две бутылки водки и две бутылки красного вина для дам.

— Изволите видеть, — говорил он не спеша, — в военных операциях самое важное что? Самое важное — провиант! Будь бы в Перемышле провианту больше, не было бы у нас радостного такого события. А то там уж довоевались до ручки, изволите видеть, и за фунт хлеба офицеры платили такие деньги, что-о… уму непостижимо! Хорошую лошадь можно у нас за такие деньги купить.

— Я читал, что прокламаций там множество ходило за сдачу, — вставил было Кароли, но Урфалов весьма решительно объяснил:

— Прокламации всякие эти роли играть не могут, ежели офицер и солдат сыты. Вот что, изволите знать… Прокламации — это одни слова, а вот была бы у них там, в Перемышле, каждый день на братию бутылочка водочки, да вот вяленая таранка, да вот анчоусы, всякая такая закуска, — кто бы их и за уши потянул сдаваться, нипочем бы они не пошли!

— Верно! — подмигнул ему Переведенов.

— Зато от очень сытой жизни войны и бывают, вот что! — азартно накинулся на Урфалова Кароли. — Какого им черта нужно было, этим немцам? Голодали они, что ли? А сербам какого черта было в эрцгерцога стрелять? Свинины у них мало было? Сколько угодно!.. И вот потому-то, черт их дери, что сколько угодно всего, войну начали! Как стекольщики делают, когда работы нет? Посылают мальчишек окна в домах поблизости от себя бить, — ясно и просто. А потом хозяева за стекольщиками посылают, — вот тебе мало-мало доход! Понаделали пушек и снарядов чертову уйму, пулеметов, патронов, дирижаблей, дредноутов и черт их знает чего, — надо же их как-то истребить, чтобы новые делать.

— И гораздо лучших систем, — добавил Ливенцев.

— Отцы мои хорошие, дайте и мне сказать по этому поводу, — торжественно посмотрел направо и налево Пернатый, но Переведенов, впившийся глазами в бутылку, из которой пробку выбивал об ладонь Урфалов, разрешающе махнул рукой:

— Поводы-поводы! Что там поводы? Без поводов говори! — и дернулся на месте от нетерпения.

— Кажется мне, насколько я помню, конечно, на «ты» с вами мы не пили, — заметил Пернатый.

— Вот важность какая: не пили! Не пили — сейчас выпьем! — цепко схватил со скамейки первую налитую рюмку Переведенов и хотел было чокнуться с Пернатым, но не был в состоянии дождаться, когда Урфалов нальет его рюмку, широко открыл рот и плеснул в него водку, как в пропасть, а на Пернатого потом только глянул значительно, пожевал слегка губами и потянулся за второй рюмкой.

— Постойте-ка, теперь водка счет любит, — заметил Урфалов. — Этак вы никому не дадите ее и понюхать.

— А что ее нюхать? Нюхать!.. Водку — ее пить, а не нюхать, — успел все-таки схватить еще рюмку штабс-капитан, попорченный «беспорядками» девятьсот пятого года.

— Почему не закусал? — удивилась, глядя на него, дама из Ахалцыха, резавшая в это время длинную вяленую тарань на куски.

— Такие, матушка, не закусывают, а только пьют, — объяснил жене Гусликов. — Пить же он думает на шереметьевский счет, а я по общей раскладке у него из жалованья вычту.

— На-пу-гал!.. Гм… Вот как на-пугал! — закачал одноухой головой Переведенов и нацелился уже было на третью рюмку, но ее перехватил Мазанка и кивнул Кароли:

— А ну-ка, адвокат, — речь!

— Отцы мои добрые, позвольте мне сказать речь…

— Куда тебе против адвоката?! — прикрикнула на Пернатого жена. — Чтобы только меня конфузить!

Но Ливенцеву жаль стало обескураженного старика и хотелось все-таки узнать, что такое не терпится ему сказать, и он крикнул:

— Говорите! Ждем!