Чтение онлайн

Сначала едет к Лиходею Иван Овечий, а Лиходей говорит:

— Ты приихав до мене биться, чи мириться?

Иван Овечий тому Лиходею ответ:

— Я приихав до тебе совсим не мириться, — хай ты сгоришь, а приихав я до тебе биться!

— Да как-ак вшкварит ему! — замахивается кулаком Дудка, а слушатели хохочут от удовольствия.

Лиходей оказался сильнее все-таки Ивана Овечьего и его одолел. Но пока они бились, вертелась тут же поблизости сорока. «Они бьются себе, они бьются, а сорока стрекочет-регочет…» И когда убил Лиходей Ивана Овечьего, сорока полетела за мертвой и живой водой. А Иван Коровий, не дождавшись Ивана Овечьего, поехал к Лиходею и натыкается на убитого, который «лежит себе ни мур-мур…».

Покуривая толстую кручонку и то и дело сплевывая на пол и затирая сапогом, Дудка рассказывал однообразно, но складно, как Лиходей убил и Ивана Коровьего и потом Ивана Кобыльего, но сорока оживила тем временем Ивана Овечьего, и только что управился Лиходей с Иваном Кобыльим, снова идет на него биться, а не мириться Иван Овечий, а потом — воскрешенный сорокой Иван Коровий, а там — Иван Кобылий… Конечно, Лиходею ничего не остается делать, как бежать от этих бессмертных и уступить им красавицу на дубу.

Как раз когда кончил свою сказку Дудка, пришла, также фыркающая от смеха, вторая смена, а с нею вместе неожиданно для Ливенцева пришел Демка. Оказалось, что он встретил эту смену недалеко от мельницы Ичаджика и кого-то узнал из ратников.

— А-а! Демка! Где же ты пропадал последнее время? — спросил Ливенцев. — Кажется, с неделю я тебя не видал.

— Я-то?.. Я в Балаклаве был, — пытался улыбнуться Демка, но улыбка ему вообще не удавалась.

— В Балаклаве? У кого же ты там был? У ротмистра Лихачева?

— Ага!.. В эскадроне.

— Ты что же думал, что эскадрон наш на своих лошадях скорее до фронта доскачет, чем мы пешие дойдем?

— Ага! Верхом ездить учился, — буркнул Демка.

— Гм… Засела в тебя эта скверная идея — охотиться за черепами немцев. Ах, Демка, Демка!

— А что же им — спустить это? — при электрической лампочке сверкнул раскосыми глазами Демка. — Никогда не спущу!

— Чего же ты именно не спустишь?

— Того!.. Как это они наших солдат пленных живыми в землю закапывают? Хорошо это? Спустить это можно?

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю! Ребята в газетах читали!

— Может, это и выдумка: немцы — народ культурный.

— Выдумка! Пальцы нашим пленным отрезают, чтоб они больше стрелять не могли. А каких прямо в землю…

— А немецкие газеты про наших солдат то же самое пишут.

— Не-ет! Наши этого не сделают. Пускай не брешут!

— Давай с тобой лучше думать, что все это — одна брехня на человека, кто бы он ни был… И потом вот что, Демка… Ты ел что-нибудь сегодня? Может, это ты с голодухи такой свирепый?

— А то не ел? — подозрительно поглядел Демка.

— А что же ты так поздно по улицам ходишь?

— Да я ведь прямо из Балаклавы сюда.

— Тебя, что же, погнали оттуда?

— Ну да, «погнали»! Я сам ушел… Когда они на войну даже не собираются. А вам уж шинеля повыдавали.

— Шинеля и там будут получать не сегодня-завтра. Только там шинеля другого образца — с длинным раструбом… А домой тебе не хочется ехать?

— Чего я там забыл? — насупился Демка.

— Отца с матерью забыл… Семена Михайловича и Василису Никитичну.

Демка, услышав это, оглянулся кругом, ища глазами, кто мог тут сказать этому прапорщику, как зовут его отца и мать, но, не найдя такого, уставился, усиленно мигая, на Ливенцева.

— Думаешь, откуда я мог взять Семена Михайловича и Василису Никитичну? Добрые люди сказали… Нехорошо, брат Демка! Даже если ты и кровавым мстителем хочешь быть — не советую. Без тебя у нас в России народу хватит. Чего другого, а народу — сколько угодно… Ехал бы ты лучше к своим старикам, право.

— Они разве старики? Вот, значит, вы и не знаете! — повеселел Демка. — Вовсе они не старики еще.

— Чем же тебе они надоели? Бьют, что ли, тебя?

— Ну да! Еще чего! Бью-ут! — И Демка поглядел с вызовом.

— Я тоже слыхал о них, что люди они хорошие… И будто они о тебе беспокоятся, что ты здесь зря погибаешь. Что зря, то зря — это правда. Ехал бы ты лучше домой.

— Уж вы мне один раз это говорили… Домой! — презрительно протянул Демка и вдруг пошел проворно к двери.

— Куда ты? Заблудишься в темноте! Уж так и быть, — пришел, так ложись спать в нашей гостинице! — кричал ему Ливенцев, но он все-таки ушел.

А Старосила говорил Ливенцеву:

— Его, ваше благородие, теперь уж на путь не наставишь. Теперь отец-мать без него живи; этот малый погибший.

Получен был приказ докупить для надобностей дружины к тем, какие стояли уже на конюшне, еще десятка четыре лошадей — обозных, ротных и ординарческих, и так как на покупку выдавались из полевого казначейства довольно большие деньги, то естественно, что это взволновало офицерский состав дружины.

Попасть в полковые ремонтеры издавна в русской армии считалось большой удачей жизни, хотя и требовало известного знания лошадиных статей и повадок коннозаводчиков и барышников. Теперь, после мобилизации лошадей, многое из трудностей этого дела было упрощено, а денежный соблазн остался тот же самый.

Поэтому все в дружине яростно стремились попасть в ремонтеры, а так как дружина сформирована была в Мариуполе, то всеми предлагалось ехать за лошадьми не куда-нибудь еще, а непременно в Мариуполь.

Командир дружины, Полетика, выслушивал всех довольно добродушно, потому что не имел привычки кого-нибудь слушать внимательно, а всегда думал о чем-нибудь своем или ни о чем не думал, но, наконец, сказал он с чувством:

— Красавцы, черт вас возьми! Ведь это — вопрос… как его называют… ну?

— Восточный? — подсказал было Ливенцев.

— Да не восточный, а… какой там, к черту, восточный!.. Одним словом, серьезный вопрос. И лучше, кажется, я уж поеду сам, да… А чтобы торговаться там крепче, то я возьму вот адвоката нашего, — кивнул он на Кароли.

— А лошадей кто будет выбирать? — живо отозвался Кароли. — Это дело тонкое — лошадь выбрать… Разве для этого фельдфебеля нестроевой роты, Ашлу, взять?

— Ашла-шашла… гм… Шашла… это что такое? — спросил его Полетика.

— Виноград есть такой десертный.