Чтение онлайн

Восемь бойцов Интернациональной бригады сдержали слово. В конце вечернего заседания они принесли на сцену два еще пахнувших порохом фашистских знамени и одежду, снятую с марокканского полковника: штаны и мундир, где в кармане был найден клубок золотых цепочек, колец и ручных часов… Чтобы зал лучше видел боевые трофеи, бойцы подняли знамена на штыках, сбросили и растоптали их.

Когда они спустились со сцены, одна из испанок, протиснувшись к мундиру, сказала с ненавистью: «От этого пахнет дохлой собакой».

Ненавистью, непоколебимой, не ищущей компромиссов ненавистью к фашизму, напавшему, как ночной бандит, на прекрасную Испанию, — вот чем охвачен весь испанский народ. У него не было армии. Он создал ее. У него не хватало дисциплины и порядка, он создал дисциплину и суровый порядок, потому что этот народ делает революцию. Он снова молод, он — в состоянии напряженного творчества.

Испанские революционные молодые войска в порядке, спокойно и четко производят трудные наступательные операции. В сорокапятиградусной жаре, отягощенные полной выкладкой, они идут цепь за цепью вслед танкам по пшеничным полям, в прорыв фашистского фронта. Десятки аэропланов бомбят их, сотни пулеметов косят их. Они идут вперед и выбивают шаг за шагом фашистов из траншей и городков.

Мы, вдохнувшие этот раскаленный воздух героической Испании, мы говорим: довольно колебаний, довольно равнодушия, оно ведет к смерти и позору. Сплотитесь вокруг героической Испании. Она — сердце мира, в ней то, что есть в человечестве свободолюбивого, возвышенного и благородного. Сплотитесь, миллиарды мыслящих мужчин и женщин. Фашизм страшен тем, что его боятся. Фашизм страшен тем, что уничтожил в себе задерживающие моральные центры. Но, когда против него поднимается зажженная жажда свободы благородного человеческого сердца, фашизм разрывает свой фронт, отступает, бежит, и вы сдираете с него полковничий мундир, набитый золотыми цепочками.

Мы видели доброе старое солнце, затянутое дымкой пожара, и пшеничные поля, изрытые бомбами. Вместо свиста ласточек мы слышали шипение восьмидюймовых снарядов, когда фашисты угостили в первую же ночь Мадрид ураганным огнем по городу. Мы обращаемся ко всем, кому дорог ребенок, мирно спящий в кроватке, кому дорога седая голова его матери, кому дороги жизнь, свобода, красота…

С фашизмом сговориться нельзя. Фюрер и дуче расточают в сторону некоторых стран сладенькие добрососедские улыбки потому, что у фашизма еще недостаточно наготовлено аэропланов и бомб.

Довольно колебаний, довольно нерешительности! Человечество хочет жить, а не задыхаться в погребах, засыпанное щебнем разбомбированных городов.

Конец валенсийского шоссе — под пулеметным обстрелом. Автомобили сворачивают на проселок. Налево тянется голая лиловатая гряда, — это фронт Харамы.

Зной. Горячий ветер насыщен сухим треском цикад. Давно позади остались красные, как кирпич, горы, покрытые пупырышками масличных порослей. Перед нами — волнистая равнина в пшеничных полях. Деревни и городки — каменные. Черепичные крыши и узкие улицы прожжены солнцем. Здесь мало зелени, — разве на площади у фонтана несколько старых акаций.

Многие из домов — лишь остовы, где вся внутренность вынесена аэропланной бомбой. У порогов на стульях с камышовым сиденьем сидят женщины, занятые рукоделием. Играют дети. Автомобили пробираются по узкой, как щель, — извилистой улице в железных балкончиках на вторых этажах. Окна нижних этажей забраны решетками. В лавках вместо дверей — занавеси из железных цепочек.

За деревней на пригорке молотят пшеницу. Снопы привезены на двухколесной арбе, запряженной цугом: в корню — большой мул, вторым — мул поменьше, впереди — осел. Пшеницу раскидывают по току, и по снопам — по кругу — ездит арба, волоча за собой тяжелый дощатый щит. Так молотили еще в римские времена.

На всем укладе жизни — следы старины, уживающейся с бензиновыми колонками и великолепными шоссейными дорогами. Народ сбросил иго помещиков и монастырей. Все церкви заколочены, иные сожжены, попы и монахи уничтожены, помещики бежали к Франко.

Хозяином Испании стал народ. Но ему не дали времени разобраться в вековом наследии. На средневековые деревни и городки посыпались аэропланные бомбы, — тяжелая индустрия фюрера и дуче с фашистской вежливостью предложила себя взамен отечественных фабрикантов, сеньоров и потомков великих инквизиторов.

Но расчет на завоевание новой колонии оказался неверным. Новейшая техника и аморальность фашизма столкнулись с психологической сложностью старого испанского народа. И, может быть, потому, что народ этот долго находился в экономической отсталости и духовной консервации, не был разъеден всеми пороками современного буржуазного строя, он сберег в себе все дивные, нерастраченные свойства честности, благородства, пылкости, прямодушия. Он без колебания встал на защиту своей революции, своей земли, своих заводов, своей национальности.

И напрасно фашистские бомбовозы, громя мирные города, силятся вселить ужас и растерянность. Испанский народ (от старух, сидящих с вязаньем у порогов полуразрушенных жилищ, до бойцов на фронте) не примет жизни из рук новых рабовладельцев. Кровь и ужас лишь заставили испанский народ сменить беспечность и добродушие на организованность и волю — победить во что бы то ни стало. Но пасаран!

В ноябре Франко стоял у Толедских ворот Мадрида, и, казалось, ему бы только сесть в машину и под развернутым знаменем (на красном поле — знак раскрытых наручников и стрелы Перуна) пронестись по столице. Все же он не решился. А наутро уже было поздно. Сегодня Мадрид сам перешел в нападение. Наступление революционных армий должно и будет развиваться. Время играет на революцию. В эти дни под Мадридом идет самое ожесточенное и самое крупное — по сосредоточенным силам — сражение за все время войны.

Когда подъезжаешь с востока по проселочной дороге, Мадрид внезапно поднимается из-за пшеничных полей. Встают острые шпили колоколен и крыш, вдали — огромная башня расположенного в центре Мадрида здания телефона и телеграфа. Почти ежедневно по «Телефонике» бьют из дальнобойных орудий. Но не было часа, когда бы там прекратилась работа. С «Телефоники» можно говорить со всем миром.

Огромный Мадрид раскинут на той же волнистой равнине, на западе окаймленной мелководной — в каменном русле — речкой Мансанарес. За ней — предместье Карабанчель, где идет война в домах с подкопами и взрывами, выше — холмы, — это все линия фронта. Лишь в одном месте — на севере — фашисты перешли Мансанарес и выхватили у Мадрида часть Университетского городка.

Над Мадридом — горячая мгла. Солнце уже низко, за Мансанарес, за холмами, и весь город против солнца кажется черным. Дорога идет мимо длинной высокой стены кладбища. Здесь хоронят защитников Мадрида. Дальше — налево — голое поле, овраг и за ним сразу высокие срезы улиц. Направо — кирпичные аркады цирка для боя быков, — это огромное здание, как и все испанские цирки, построено в форме античного Колизея.

За цирком — бульвар. Толпы народа. Маленькие, яично-желтые, шустро позванивающие трамваи. Аллеи пальм. Аллеи свежих акаций. Улицы чисто выметены. У подножия триумфальной арки садовник поливает зелень и цветы. Город все выше, роскошнее. Народу все больше. Женщины — в белом, в черном, много изящно одетых, но все с непокрытыми головами. Шагом двигаются двухколесные телеги, запряженные мулами.