Чтение онлайн

Здесь расправлял крылья его гений, для которого был тесен самый мир, с неправдой, ложью и беззаконием — несправедливого закона. Здесь его юношески пылкое сердце билось любовью к прекрасному человеческому, — чему он посвящал свои вдохновенные строки. Здесь его совесть негодовала на несправедливость и диктовала пламенно обличительные слова; здесь рождались страницы, над которыми мы смеялись и плакали и учились быть лучше, чем мы были.

Здесь же стояла причуда его русской совести — крестьянская соха, за которой — в поле, в ветреный день — его увековечил великий художник Репин.

Все это разрушено, растоптано, разорвано, сожжено солдатами Гитлера. На штукатуренных стенах они, уходя, оставили на память человечеству порнографические рисунки.

Солдатам Гитлера нечего оправдываться невежеством, — каждый немец знает, кто такой Лев Толстой. Разрушение и осквернение Ясной Поляны сделано солдатами Гитлера сознательно. Они лишь послушные исполнители основной политической установки Гитлера: уничтожать, стирать с лица земли всякую национальную культуру, чтобы человечество стало «не помнящим родства», чтобы не осталось в порабощенном фашистами мире иных заповедей, кроме полевой книжки Гитлера «Моя борьба».

Немцы сознательно разрушали старинные кварталы и архитектурные ансамбли английских городов; они сознательно превращали в щебень дивные памятники Ленинграда и Варшавы; уходя из Святых гор, они осквернили могилу Пушкина; они взорвали редчайший архитектурный памятник русского зодчества XII века — Святую Софию в Новгороде; они разрушили петергофские фонтаны — одно из самых восхитительных произведений позднего барокко; всюду, где прошли немцы, уничтожены культурные ценности, взорваны университеты, театры, вырублены прекрасные парки. Если в руки гитлеровским солдатам попадались ученые, люди искусства, они их с особенным вкусом расстреливали или швыряли в концлагерь на голодную смерть.

Рядом с чудовищным списком пленных красноармейцев, погибших от мучительных, изощренных пыток, зарезанных, запытанных, повешенных, изнасилованнык девушек, женщин и детей, растет список дикого разрушения, осквернения культурных ценностей и национальных святынь.

Мы отказываемся измерять воображением глубину нравственного падения солдат Гитлера. Это не варвары, ибо варвары не виноваты в том, что еще не поднялись на ступень цивилизации. Не оскорбляйте варваров, называя этим именем солдат Гитлера. Не обижайте природу, называя дикими зверями солдат Гитлера. Они просто — падшая сволочь.

Гитлер — глава шайки международных гангстеров — обработал и воспитал миллионы немцев так же, как в школе воров воспитывают жуликов и громил, но лишь в более широком масштабе; он проштемпелевал их души каленым тавром свастики и великолепно организовал для порабощения и ограбления народов обоих полушарий.

Мы после разберемся в том, каким образом была дана возможность осуществления этого небывалого в истории заговора. Сейчас задача всех цивилизованных и свободных народов — спасти цивилизацию и свободу, спасти гуманитарную культуру, над которой потрудилось столько поколений. И во имя торжества нравственности, торжества гуманитарной культуры, торжества национальных свобод всех стран и народов, без колебаний и без пощады, — истребить эти миллионные армии свирепых гангстеров, ибо они пали так низко, что у них нет права просить о снисхождении.

Адольф Шикльгрубер, называемый Гитлером, в начале своей карьеры был неудавшимся художником. Нам неизвестны альбомы с его рисунками, но мы можем определить их стиль, рассматривая стены рабочего кабинета Льва Толстого после того, как там побывали немцы. Наш исторический долг — отрубить руки у этого неудавшегося художника, который осквернил порнографическими рисунками храм нашего национального искусства.

Лев Толстой верил в победу добра в нашей жизни. Мы стоим на той же точке зрения, мы лишь уверены, что добро не пассивно, но воинственно, и что высокие задачи устроения добра воодушевляют и ведут наши красные армии в наступление, и они не остановятся и не опустят оружия, покуда задача не будет выполнена до конца.

В большом фойе, между колонн, расположился оркестр Московского Большого театра, один из самых совершенных музыкальных коллективов в мире. За пультом — Самосуд, — по-рабочему, — в жилетке. Позади него на стуле — Шостакович, похожий на злого мальчика. Наверху, высоко на хорах, облокотясь о дубовые перила, застыли очарованные слушатели. Сейчас — после корректур — будут проиграны все четыре части. Взмахивает мокрыми волосами Самосуд, пронзает палочкой пространство, скрипки запевают о безбурной жизни счастливого человека.

Седьмая симфония посвящена торжеству человеческого в человеке. Постараемся (хотя бы отчасти) проникнуть в путь музыкального мышления Шостаковича, — в грозные темные ночи Ленинграда, под грохот разрывов, в зареве пожаров, оно привело его к написанию этого вдохновенного произведения.

В начале войны один мой знакомый сказал: «В человечестве скрыты саморазрушающие силы, и еще неизвестно, будет ли и в дальнейшем человек стоять во главе живого мира, не обернется ли так, что людской род будет истреблен, и на смену ему придут более совершенные существа, — муравьи какие-нибудь необыкновенной величины».

Вот что фашизм может сделать с иным человеком! Несомненно, — это — паника, ужасная, капитулянтская. Мой знакомый окинул взором блистательный путь двуногого животного — от палеолитической пещеры, где оно сидело на обглоданных костях, до завоевания им воздуха и эфира, до присвоения двуногому звания гомо сапиенс… И вот поник головой мой знакомый, вот и конец пути: Гитлер вернул человека из храмов музыки, из величественной тишины библиотек и лабораторий — назад, на обглоданные кости.

Но Шостаковича Гитлер не напугал. Шостакович — русский человек, значит — сердитый человек, и если его рассердить как следует, то способен на поступки фантастические. На угрозу фашизма — обесчеловечить человека — он ответил симфонией о победном торжестве всего высокого и прекрасного, созданного гуманитарной культурой, — она устремила человеческий гений к заветным далям, где полно и безгранично раскрывается восторг.

Седьмая симфония возникла из совести русского народа, принявшего без колебаний смертный бой с черными силами. Написанная в Ленинграде, она выросла до размеров большого мирового искусства, понятного на всех широтах и меридианах, потому что она рассказывает правду о человеке в небывалую годину его бедствий и испытаний. Симфония прозрачна в своей огромной сложности, она и сурова, и по-мужски лирична, и вся летит в будущее, раскрывающееся за рубежом победы человека над зверем.

…Скрипки рассказывают о безбурном счастьице, — в нем таится беда, оно еще слепое и ограниченное, как у той птички, что «ходит весело по тропинке бедствий…» В этом благополучии из темной глубины неразрешенных противоречий возникает тема войны — короткая, сухая, четкая, похожая на стальной крючок.

Оговариваемся, человек Седьмой симфонии — это некто типичный, обобщенный и некто — любимый автором. Национален в симфонии сам Шостакович, национальна его русская рассвирепевшая совесть, обрушившая седьмое небо симфонии на головы разрушителей.

Тема войны возникает отдаленно и вначале похожа на какую-то простенькую и жутковатую пляску, на приплясывание ученых крыс под дудку крысолова. Как усиливающийся ветер, эта тема начинает колыхать оркестр, она овладевает им, вырастает, крепнет. Крысолов со своими железными крысами поднимается из-за холма… Это движется война. Она торжествует в литаврах и барабанах, воплем боли и отчаяния отвечают скрипки. И вам, стиснувшему пальцами дубовые перила, кажется: неужели, неужели все уже смято и растерзано? В оркестре — смятение, хаос.