Том 10. Публицистика
Шрифт:
Нет, человек сильнее стихии. Струнные инструменты начинают бороться. Гармония скрипок и человеческие голоса фаготов могущественнее грохота ослиной кожи, натянутой на барабаны. Отчаянным биением сердца вы помогаете торжеству гармонии. И скрипки гармонизируют хаос войны, заставляют замолкнуть ее пещерный рев.
Проклятого крысолова больше нет, он унесен в черную пропасть времени. Смычки опущены, — у скрипачей, у многих, на глазах слезы. Слышен только раздумчивый и суровый, — после стольких потерь и бедствий, — человеческий голос фагота. Возврата нет к безбурному счастьицу. Перед умудренным в страданиях взором человека — пройденный путь, где он ищет оправдания жизни.
За красоту мира льется кровь. Красота — это не забава, не услада и не праздничные одежды, — красота — это пересоздание и устроение дикой природы руками и гением человека. Симфония как будто прикасается легкими дуновениями к великому наследию человеческого пути, и оно оживает. Средняя часть симфонии — это ренессанс, возрождение красоты из праха и пепла. Как будто перед глазами нового Данте силой сурового и лирического раздумья вызваны тени великого искусства, великого добра.
Заключительная часть симфонии летит в будущее Перед слушателями, облокотившимися о перила, прислонившимися к высоким белым колоннам, раскрывается величественный мир идей и страстей. Ради этого стоит жить и стоит бороться. Не о счастьице, но о счастье теперь рассказывает могущественная тема человека. Вот — вы подхвачены светом, вы словно в вихре его… И снова покачиваетесь на лазурных волнах океана будущего. С возрастающим напряжением вы ожидаете финала, завершения огромного музыкального переживания. Вас подхватывают скрипки, вам нечем дышать, как на горных высотах, и вместе с гармонической бурей оркестра, в немыслимом напряжении вы устремляетесь в прорыв, в будущее, к голубым городам высшего устроения.
Гитлеру не удалось взять Ленинград и Москву Проклятый крысолов, кривляясь, напрасно приплясывал со своими крысами по шею в крови, ему не удалось повернуть русский народ на обглоданные кости пещерного жития. Красная Армия создала грозную симфонию мировой победы. Шостакович прильнул ухом к сердцу Родины и сыграл песнь торжества.
Такие чувства и такие мысли владели нами, когда мы слушали в Куйбышеве, в Большом театре СССР, репетицию Седьмой симфонии.
Николай Тихонов
22 июня 1941 года завершился целый период советской литературы, начатый в 20-х годах общей романтической темой только что победоносно оконченной войны с интервентами и белыми; писатели были молоды, неопытны, полны пылких надежд; это была бурная весна; затем наступило распутье нэпа и литературный разброд; романтическая тема была исчерпана, пошли разные искания: формы, содержания, литературного героя; родилась замечательная сатира Зощенко; заострила жало комедия. Но нэп уже хоронился по первому разряду.
Перед государством вставала неизбежность мировой войны, и все силы страны, в том числе и литература, были введены в железное русло напряженной и торопливой подготовки к борьбе за жизнь и независимость Советского Союза. Литературным героем этого времени трех пятилеток становится труд, рост, преодоление, миллионная масса, строящая заводы, плотины, электроцентрали, города; иной раз — самый объект строительства. Литература целеустремленна, и цель ее конкретна, вещественна.
И вот — мировая война. У некоторых писателей падают перья из рук, потому что сразу окончена тема целого пятнадцатилетия; не испуг какой-нибудь, а необходимость внутренней художественной перестройки объясняет молчание этих писателей в первые месяцы войны.
Начинаются поиски новой темы, поиски героя. Теперь эта тема — родина и победа. И — герой: это русский советский человек — конкретный, с именем и отчеством, сын народа — герой Отечественной войны
Николай Тихонов восемь месяцев прожил в Ленинграде. Как все ленинградцы, как блистательный Шостакович, он во всю глубину пережил томление осады, боль за великий город, боль за возлюбленную родину. И у него была та же перестройка. В последние годы перед войной он уже не писал прозу и почти целиком ушел в переводы, преимущественно с грузинского. И вот в ноябре, перед самым наступлением советских армий, он посылает из Ленинграда поэму «Киров с нами».
Домов затемненных громады В зловещем подобии сна, В железных ночах Ленинграда Осадной поры тишина, Но тишь разрывается боем, Сирены зовут на посты, И бомбы свистят над Невою, Огнем обжигая мосты. Стоит часовой над водою, Моряк Ленинград сторожит, И это лицо молодое О многом ему говорит. Прожектор из сумрака вырыл Его бескозырку в огне, Названье победное: «Киров» Грозой заблистало на ней… — Пусть наши супы водяные, Пусть хлеб на вес золота стал, Мы будем стоять, как стальные, Потом мы успеем устать. В железных ночах Ленинграда По городу Киров идет. И сердце прегордое радо, Что так непреклонен народ, И видит: взлетают ракеты, Пожаров ночная заря, Там вражьи таятся пикеты, Немецких зверей лагеря. И в ярости злой канонады Немецкую гробить орду, В железных ночах Ленинграда На бой ленинградцы идут…Вдохновение этой прекрасной поэмы сурово и возвышенно, как суров и нравственно возвышен великий город Ленина. Ритмика стиха — непреклонный марш, как поступь колонн, идущих в бой, будто отзвук грозных ударов копыт о скалу Медного всадника. Стих почти хрестоматийно ясен, точно рассказ для детей; в этом у Николая Тихонова сближение с его великим учителем Лермонтовым. Это песня сквозь стиснутые зубы. Полчища варваров должны отпрянуть, как ночные тени, при звуке железных шагов Кирова по ленинградским гранитам, — звук его шагов — это биение сердца Ленинграда.
Николай Тихонов опубликовывает затем первые свои десять новелл: «Черты советского человека». Он первый из нас, советских писателей, находит художественный язык, чтобы рассказать о герое нашего времени, о незаметных людях — чудаке-фотографе, старике военном инженере, о матери, о девушке, о детях, о прозревшем художнике: это — русские люди, которые в тяжкие дни просто, незаметно и скромно нашли в себе нравственную высоту, и души их заблистали, как капельки алмазных слез.
Если такая наша страна, — ее сломить, победить невозможно окаянным зверюгам с голосами, хриплыми, как карканье воронов.
Родина наша — колыбель героев, огненный горн, где плавятся простые души, становясь крепкими, как алмаз и сталь.
Новеллы Тихонова для наших дней значительны как первые вехи, намечающие пути к новому периоду советской литературы. Это будет огромный и блистательный период нового советского ренессанса, эпоха высокого гуманизма, где художник будет трудиться, высекая из мрамора в память будущим счастливым поколениям простой величественный человеческий образ героя-победителя, героя-освободителя.
Большой ученый
Мы опускаем в темную землю уснувший навсегда мозг Ивана Алексеевича Каблукова. На краю этой могилы мы можем только сказать: «Да здравствует советская наука, строящая новый, справедливый мир!»
Из непостижимого хаоса вечно возникающих туманностей слагается, в конечном счете, высшая форма природы — человеческий мозг. Задача науки — познать закономерности этого развития — от материальной частицы, возникающей в вихрях энергии мировых пространств, до человеческого мозга, излучающего дивную энергию мысли, — познать, чтобы управлять, как на гигантской диспетчерской доске, на фабрике жизни, законами, по которым создается цивилизация.