Чтение онлайн

— Не за что. Какие еще слова вас интересуют? Я знаю «параллелограмм» и «метемпсихоз», а Айки у нас специалист по коротким словам. Нет? Ну как хотите.

Проводив его ласковым взглядом, она обернулась к своему спутнику и убедилась, что тот находится в состоянии глубочайшего шока. Он таращил глаза и водил по лицу большим носовым платком.

— Что-нибудь случилось? — спросила Мейбл.

Мистер Лльюэлин не сразу подобрал слова. А когда подобрал, то ответ его был сух и краток.

— Все! — заявил он. — С этим покончено!

— С чем покончено?

— С ожерельем. Я к нему и пальцем не притронусь.

— Да что с тобой, Айки?

— «Что с тобой, что с тобой…» Подслушал он нас, вот что!

— Не думаю.

— А я думаю.

— Ну и что?

Мистер Лльюэлин фыркнул, но тихонько, словно тень Монти все еще нависала над ним:

— Как что? Говорил я тебе: у таможенников повсюду шпики, и этот тип — один из них.

— Не говори глупостей.

— Тебе хорошо советовать.

— Допускаю, что тебе это не под силу.

— Очень остроумно, — обиделся мистер Лльюэлин.

— Я вообще остроумная.

— Только не знаешь одного — как эти таможенники действуют. Именно в таких гостиницах они и держат своих шпиков.

— Зачем?

— Зачем? Затем, что однажды какая-нибудь девица возьмет да заорет во все горло, что хочет тайно провезти ожерелье.

— Здесь только ты орал.

— Я не орал.

— Ну хорошо, будь по-твоему, какая разница? Ведь этот парень не шпион.

— А я говорю, шпион.

— Не похож.

— Ты что, настолько глупа, что думаешь, будто шпион всегда похож на шпиона? Ха-ха! Да ведь он специально старается, чтобы его никто не принял за шпиона. Ночами не спит, тренируется. Если он не шпион, зачем подслушивал? Откуда он вообще взялся?

— Он хотел узнать, как пишется слово «ишиас».

— Ха!

— Не смейся!

— Да как же не смеяться? — вопросил мистер Лльюэлин, горестно закатывая глаза. — Кому это взбредет в голову ровно в полдень, да еще на юге Франции, писать по-английски слово «ишиас»? Он понял, что мы его заметили, и брякнул первое, что пришло в голову. Все, с меня хватит. Даже и смотреть не хочу на это дурацкое ожерелье. Пусть Грейс придумывает что получше. Даже за миллион к нему не притронусь.

Он откинулся на спинку стула, чтобы перевести дух. Его свояченица смотрела на него с неодобрением. Мейбл Спенс была костоправом, к ее услугам прибегали многие звезды Беверли Хиллз, и это делало ее своего рода пуристом в области физической формы.

— Беда в том, Айки, — сказала она, — что ты не следишь за здоровьем. Ты много ешь, от этого лишний вес, от этого — нервы. Тебе надо лечиться. Можно провести курс прямо сейчас.

Мистер Лльюэлин очнулся.

— Руки прочь! — предупредил он сурово. — В прошлый раз я послушался Грейс, и ты чуть не свернула мне шею. Не твое дело, надо мне лечиться или не надо. Твое дело — слушать, что я говорю. А я говорю, что не принимаю вашего сценария. Даже и не притронусь к этому дурацкому жемчугу.

Мейбл поднялась со стула. Продолжать дискуссию было бессмысленно.

— Хорошо, — сказала она, — Будь по-твоему. Мне все равно, мое дело сторона. Грейс велела мне сказать, я и сказала. Тебе решать. Ты лучше меня знаешь, как ее урезонить. Я всего лишь сообщаю тебе, что сяду в Шербуре и эта штука будет при мне, а Грейс всего лишь просит тебя облегчить провоз. Она считает, что грешно отдавать деньги правительству Соединенных Штатов, у него и так слишком много, и оно потратит их на пустяки. Но ты поступай как знаешь.

И она пошла прочь, а мистер Лльюэлин наморщил лоб (ибо в словах ее было много пищи для ума), взял сигару и принялся задумчиво ее жевать.

Тем временем Монти, не подозревая о буре, которую вызвал его невинный вопрос, продолжал писать письмо. Он уже дошел до той его части, где он говорит Гертруде, как сильно ее любит, и слог его оживился. В конце концов он до того увлекся писанием, что, когда над его локтем раздался голос официанта, он вздрогнул и пролил чернила.

— Что еще? Кьетиль мейтнант? Ке вуле ву? — недовольно вопросил он.

Но не просто жажда общения привела к нему официанта. В руке у него был голубой конверт.

— А, — догадался Монти. — Юн телеграм пур муа, да? Ту друа. Доннэ ле иси. [29]

Вскрыть французскую телеграмму не так-то просто, на это нужно время. Она бывает склеена в самых неожиданных местах. Пока пальцы Монти делали свое дело, он с удовольствием поговорил с собеседником о погоде, описав лучистое «солей» и чистое «сьель». [30] Ему казалось, он оправдывает ожидания Гертруды, и так легко и непринужденно рассуждал обо всех этих природных явлениях, что официант был, можно сказать, ошарашен, услыхав жуткий вопль.

Это был вопль ужаса и изумления, предсмертный крик человека, пораженного в самое сердце. Официант подпрыгнул. Мистер Лльюэлин раскусил сигару на две половинки. Какой-то человек, сидящий у стойки бара, расплескал свой мартини.

Монти Бодкину было от чего кричать. Телеграмма, эта короткая телеграмма, эта холодная, деловая телеграмма, пришла от девушки, которую он любил.

Не вдаваясь в объяснения, Гертруда Баттервик сообщала, что расторгает помолвку.

Ясным солнечным утром, примерно через неделю после описанных выше событий, прохожий, почему-либо оказавшийся на лондонском вокзале Ватерлоо, отметил бы заметное оживление в толпе на платформе номер одиннадцать. Поезд, доставляющий пассажиров к лайнеру «Атлантик» (отплытие из Саутгемптона ровно в полдень), отправится в девять с чем-то; в данный момент на часах было без десяти девять, и на платформе толпились будущие мореплаватели и те, кто пришел их проводить.

Был здесь и Айвор Лльюэлин — он вещал репортерам о «Светлом будущем кинематографа». Члены женской общеанглийской сборной по хоккею прощались с родными и близкими — им предстояло турне по Соединенным Штатам. Был здесь и Амброз Теннисон, романист; он спрашивал у продавца книжного киоска, нет ли у них книги Амброза Теннисона. Носильщики катили свои тележки, мальчишки-разносчики пытались убедить пассажиров, будто единственное, чего им не хватает в девять утра, так это плитки молочного шоколада и булочки с изюмом; собака с ящиком для пожертвований на спине бегала кругами в надежде, пока не поздно, собрать денег на сиротский приют для детей железнодорожников. Короче говоря, на сцене царили радость и оживление.

Этих эмоций, правда, вовсе не было заметно в облике молодого человека с помятым лицом, который стоял, подпирая собой железный автомат. Владелец похоронного бюро, вероятно, с первого взгляда почуял бы в нем будущего клиента, порадовал бы он и сплетника. Не верилось, что в этом хладном трупе может теплиться жизнь. Накануне вечером друзья устроили Реджи Теннисону проводы в клубе «Трутни» — последствия до сих пор сказывались.

То, что жизненная искра в нем угасла не совсем, обнаружилось ровно через минуту. Прямо над его левым ухом энергичный женский голос вдруг радостно воскликнул: «Привет, Реджи!» — и он содрогнулся всем телом, словно его ударили каким-то тупым предметом. Открыв глаза, которые он чуть раньше закрыл, чтобы не видеть мистера Лльюэлина (даже если вы в отличной физической форме, любоваться там нечем), молодой человек постепенно сфокусировал взгляд и различил прямо перед собой крепко сбитую девицу в пестром твидовом костюме — свою кузину Гертруду Баттервик. На щеках ее играл румянец, карие глаза сияли. Казалось, она так и пышет здоровьем. Даже смотреть на нее было больно. — Реджи, как это мило с твоей стороны!