Чтение онлайн

— Трава-то здесь как… прокормит, если перегоним недели на две с полдесятка табунов?

— Не жалей ног — трава будет. Здесь не степь: вытянул шею — и трава. Здесь бегать надо, — хмуро отвечал Эпчелей, досадуя в душе на Урсанаха, что заказал ненужный ужин: «Сиди вот тут над ним, а там гуляет Аннычах, может быть, меня ждет».

— Захотят есть — побегут. Хуже, когда и бегать рад, да искать нечего, — рассуждал Урсанах, сопя трубкой. — В степи к этому подходит. Завтра поедем глядеть траву.

— Я каждый день вижу — есть.

— Сам поглядеть хочу.

«Тогда и говорить не к чему!» — досадуя больше, подумал Эпчелей. Ненужная возня с костром и ужином, ненужный разговор, а там в горах — Аннычах и этот чужой человек. Он резко встал и гаркнул во всю грудь:

— Ан-ны-ча-ах!

Немало зверей и птиц всполошилось от раскатов этого зова; слышала его и Аннычах, но не ответила.

— Не пропадет твоя Аннычах, — сказал Урсанах, набивая новую трубку. Он-то знал ее: ночь, да не такая — ни звезды, черна, как медвежья шкура, — либо гроза, молния, гром, либо буран, а девушка все равно седлает копя и в степь. И пускай: в степи живет, ко всему привыкать надо.

В это время Аннычах повстречалась с Конгаровым.

— Что они там делают? — спросила она.

— Сидят у костра.

— А мы разведем свой. Спички есть?

— Всегда.

— Но дров нету, — сказала она, оглядывая поляну с редкими старыми соснами, где не было ни валежника, ни кустарника.

— Звоночками.

— Чем? — она не слыхивала о таких дровах.

— Вот, — Конгаров поднял два небольших гладеньких сучочка, на которых обгнила кора, но сами они были еще крепкими, и ударил одним о другой: раздался глуховатый, но приятный звук, похожий на звон.

Как во всяком лесу, и здесь таких сучочков-звоночков, почему-то отмерших, сбитых бурями, оказалось много. Вскоре с веселым на разные голоса треском и почти бездымно горел костер. Слушая этот треск и позвякивая двумя сучочками, Аннычах радовалась:

— И верно, звоночки. И горят, будто играют.

Солнце уже давно село. При свете костра Конгаров делал записи.

— Ан-ны-ча-ах! — вновь прокатилось по горам.

Конгаров хотел отозваться, но девушка строго приподняла один из звоночков:

— Зовет ужинать. Я не хочу. Ты иди.

Он тоже не хотел.

— Ан-ны-ча-ах! — надрывался Эпчелей. «Ах! Ах-ха-хах!» — долгим хохотом отзывались горы. Он наконец убедился, что кричит бесполезно: «Либо ушла далеко, не слышит, либо… зачем Эпчелей, когда есть другой? Кричи — им только веселей будет: вот, скажут, дурак — перебудил все горы, а мы рядом».

Когда зов прекратился, Аннычах спросила Конгарова:

— Тебе нравится Эпчелей?

Конгаров подумал, что девушка, наверно, спрашивает между прочим, и ответил:

— Не знаю, — и в свою очередь спросил, тоже между прочим, зацепившись за слово: — А тебе нравится?

— Да, — неуверенно ответила она. До этой поездки она целиком находилась под влиянием матери, внушавшей, что Эпчелей — необыкновенный человек. А теперь… будто и нет ничего порочащего — не все ли равно, как зарезать баранчика, — но в то же время на Эпчелея легла какая-то тень. И девушке захотелось узнать, что думают про него другие люди.

Конгаров неопределенно промычал:

— Н-да-а. Человек… — и продолжал свои записи.

У другого костра шел разговор про Конгарова. Эпчелей расспрашивал, что делает он, долго ли собирается жить на Белом. Урсанах рассказывал:

— Голова-человек. Посмотрит на курган и растолкует все, как по книжке: кто лежит в нем, когда жил, чем занимался, что пил-ел. Хорошо, тихо живет.

«С тобой-то он тихо, молчит. А что твоей дочке нашептывает, хотел бы я послушать», — раздумывал Эпчелей.

От этих дум и рассказов старика ему наконец стало невмоготу; наскоро проглотив кусок баранины, он заседлал коня и уехал разыскивать Аннычах. Когда, сделав большой опасный круг по горам в темноте, он вернулся к своему стану, все гости были там и уже спали. Рано утром они уехали обратно в степь.

Наконец вернулся нетерпеливо ожидаемый всеми директорский «газик». Из него вышли Доможаков, Домна Борисовна, Дробин и Застреха.

Доможаков приехал с поручением от обкома партии разобраться на месте в делах конного завода, Застреха и Дробин — по его приглашению как представители заинтересованных организаций.

Домна Борисовна ушла в контору сделать кое-какие распоряжения. Гости в ожидании ее стояли около машины, оглядывая поселок. Доможаков и Дробин не бывали здесь, и Застреха, кивая на домики, называл, что в каком: детский сад, школа, клуб.

От конюшни к машине через луговину спешила какая-то толстуха. Что-то, может быть непомерная полнота, мешало ей шагать соответственно своему росту, и она семенила мелкой, детской дробью. Когда Домна Борисовна вышла из конторы, Застреха спросил ее:

— У вас на заводе появилась новая прекрасная дама?

— Скоро же забыли вы Павла Мироныча!

Застреха долго хохотал, потом крикнул уже почти подошедшему зоотехнику:

— С вас следует в мою пользу.

— За что?

— Я принял вас за прекрасную даму.

— Старо. Этак меня принимают каждый день по нескольку раз.

— Павел Мироныч, снимайте халат, — сказала Домна Борисовна.

— Сниму, сниму. Не зажилю, — пробормотал он, отпыхиваясь.

— Ох, не доверяй волку стадо, а вам халат!

И оба понимающе рассмеялись.

В костюме, в пальто Орешков при своей тучности чувствовал себя стеснительно, дома носил всегда халат и по этой привычке частенько попадал в забавные положения: то в пестром домашнем халате явится на службу, то унесет халат из ветеринарки, а по дороге догонят: «Снимайте!» Кругом смех: «С Орешкова опять сдирают халат».

— Наш директор! — представила его Домна Борисовна.

— А где тот, прежний? — спросил Доможаков.

— На постройке. Сейчас за ним съездят.

— Не надо. Зачем гонять человека попусту. Я предлагаю самим пойти на постройку, оттуда начать нашу работу.

Поехали на машине: строительство велось на последнем участке, километрах в трех от поселка. Степан Прокофьевич, стоя в канаве спиной к пришедшим, выбрасывал наверх землю.

— Спорины;' в деле! — весело сказал Доможаков и, когда Лутонин обернулся, подал ему руку. — Здравствуйте! — и потянул к себе: — Прошу на-гора!