Чтение онлайн

— Так и будет, — сказал Дробин.

Секретарь обкома приподнял руку:

— Не спешите, товарищ Дробин, — и снова обратился к Рубцевичу: — Когда увольняли его, не подумали об этом?

— И сейчас не думаю.

— Он уверяет, что через три дня пустит воду, а через неделю посеет. Тогда придется вам становиться перед ним на коленочки и упрашивать: «Вернитесь!» — И секретарь беззвучно посмеялся.

За зеленым столом пропорхнуло оживление.

Следующим говорил Анатолий Семенович Дробин.

— Для начала я напомню некоторые всем известные вещи. Добрую половину года Хакассию донимают ветры — суховеи, пыльные бури и вихри, нередко ураганной силы. — Старик огляделся, ища свою палку, но вспомнил, что оставил ее в приемной, и продолжал, пристукивая вместо палки кулаком в стол: — На черных крыльях этих ветров к нам мчится пустыня. Каждый порыв ветра, завиток вихря хватает и безвозвратно уносит с наших полей самое ценное, самую суть, жизнь их — плодородный мелкозем… Теперь я сообщу вам нечто новое, последние достижения нашей станции, — и Анатолий Семенович заговорил медленнее, кидая на слушателей предупреждающие взгляды: будьте внимательны. — Ветры, иссушающие и выдувающие почву, — далеко не весь арсенал, с каким наступает на нас пустыня, и не самое страшное из ее оружия. Это можно приравнять к налетам авиации. Многие участки, к нашему счастью, защищены от таких налетов холмистым рельефом Хакассии. Самое же страшное и повсеместное нашествие — опустынивание — идет не извне, а совершается внутри почвы, наносит не поверхностные увечья, а разрушает весь почвенный организм. Почва, как все на земле, находится в постоянном изменении. В Хакассии процесс почвообразования связан с вечной мерзлотой. При наличии этой мерзлоты почва была гораздо богаче влагой, каждый год вырастал пышный ковер луговой растительности, физические и химические перемены в почве шли по пути накопления чернозема. При опускании, а затем при полном исчезновении вечной мерзлоты влага резко уменьшилась, луговую растительность вытеснила степная, а эту вытесняет пустынностепная, образование чернозема прекратилось. В конце этого пути, если не изменить его, лежит пустыня.

Как же быть нам, работникам сельского хозяйства? Как остановить пустыню?

По Хакассии широко распространена теория, известная под именем скотоводческой. Адвокаты этой теории всю беду взваливают на земледельцев: вы сделали ветры бичом Хакассии, вы призвали к нам пустыню, вы замутили благодатный степной воздух и лазурное небо… Упреков не оберешься. Спасение скотоводы видят только в возврате назад: забросьте плуги, бороны, оросительные каналы, пусть зарастут поля и огороды травой, разводите скот. И тогда из-под травы с утоптанных копытами пастбищ ветрам не урвать ни пылинки, сколько бы ни бесились они.

— Товарищи скотоводы! — Анатолий Семенович покивал Рубцевичу, Застрехе, еще кой-кому. — Частично ваш упрек справедлив: земледельцы иногда работают неправильно, чем и помогают пустыне. Но ваш рецепт, как бороться с ней, никуда не годен. Никуда! — старик топнул ногой. — Рогами и копытами вы не остановите грозное нашествие пустыни.

Анатолий Семенович перешел от стола к карте Советского Союза, очертил пальцем Голодную степь, Кызылкумы, Каракумы — все желтое пятно закаспийских и прибалхашских пустынь — и продолжал говорить:

— Вот огромная, страшная пасть, пожирающая своим знойным дыханием плодородие наших полей. Здесь родина суховеев и летучих песков. Породил эту бездну Чингисхан, она — памятник его владычества. Семь с половиной веков назад здесь были крупные оазисы, многолюдные города, оросительные каналы, сады, поля. Пустыня лежала связанной. Но орды Чингисхана разгромили эти оазисы, сделали их пастбищем. Сады и поля были стравлены, оросительные каналы растоптаны, заброшены. Неполиваемую, высохшую почву развеял ветер. Развязанный подпочвенный песок миллионами горячих мертвых вихрей, струй, рек и волн двинулся на запад и север. Восьмой век длится это нашествие, разливаясь все шире и шире. Пески уже поглотили большую часть некогда черноземных буйнотравных степей Урала и Нижней Волги. А суховеи залетают в такие уголки, о которых и не подозревали живые орды Чингиса. Дореволюционная Россия оказалась неспособна отразить нашествие пустыни. Об этом и не думал никто, кроме немногих гениальных прозорливцев, как Докучаев. Было наоборот: жадные хозяева страны — помещики, промышленники, купцы — «поголовной рубкой» леса тянули пустыню дальше, прорубали ей дорогу в самое сердце родины. Нам, большевикам, предстоит битва с пустыней — великое Куликово поле.

Анатолию Семеновичу стало жарко. Он расстегнул пиджак.

Секретарь обкома, заметив это, сказал:

— Снимите!

Оставшись в рубашке, Анатолий Семенович почувствовал с приливом к телу свежего воздуха и прилив новых сил.

— Что же делать? Прямо противоположное тому, что проповедуют скотоводы. Они говорят: «Не замай. Пусть лежит наша Хакассия вечно целинушкой». Нет. Довольно. Отлежала. Не молиться надо на целинушку, а взять ее в перемол. Великий русский преобразователь природы Мичурин говорил: «Мы не можем ждать милости от природы; взять их у нее — наша задача». Надо немедленно двинуть все силы против пустыни, делать новую почву и климат. Русская агрономическая наука знает для этого верные, испытанные средства. Наша хакасская земля жаждущая, ее недопаивали сотни, тысячи лет. И в первую очередь надо напоить. Почти все наши реки бегут с гор — это самые чудесные источники для искусственного орошения: вода пойдет естественным ходом. Надо сажать лес, ввести посев трав. И тогда мы отразим и климатические и химические силы пустыни.

Поборники скотоводческой теории пугают недостатком воды для орошения. Это напрасная тревога. Современная наука доказала, что безводной земли нет, что вся земля пронизана водоносной системой. Под каждой рекой есть другая, подземная, под всяким озером и прудом таятся невидимые. Даже такие пустыни, как Сахара и наши Каракумы, прикрывают собою воду. И этих подземных вод во много раз больше, чем наземных. И не в том беда, что мало воды, а в нашем невежестве и лени.

Застреха сидел, низко опустив голову с видом окончательно сраженного. Неизбежность своего поражения он увидел уже на конном заводе, когда открылись обстоятельства, при каких был загублен парк. Рубцевич еще думал бороться и судорожно подыскивал новые обвинения, возражения, но бесполезно: Дробин, загодя, не давая высказать, сметал их начисто.

«Сумасшедший слон», — зло думал про него Рубцевич.

— Я без всяких оговорок одобряю все новшества, какие вводятся на конном заводе. Товарищи решают коренные задачи нашего хозяйства, делают наше советское, партийное дело, — закончил Анатолий Семенович и сел.

— Пусть партийное, но несвоевременное! — кинул ему Рубцевич.

Дробин заикнулся возразить, но секретарь обкома быстро поднял руку:

— Товарищ Дробин, подождите! — Повернулся к Рубцевичу и сказал, ударяя ладонью о край стола: — Все партийное — своевременно. Все несвоевременное — чуждо, враждебно партии.

Дальше говорил Чебодаев:

— Товарищи Рубцевич и Застреха, как относитесь вы к решениям и указаниям Центрального Комитета нашей партии: не для вас писано?

— Откуда вы взяли это? — крикнул Рубцевич.

— Таков смысл ваших действий. Орошение, лесонасаждение — все, что делается на конном заводе, по-вашему, несвоевременно, все это выдвигал, и не раз, в своих решениях ЦК нашей партии. А вы за это обвиняете товарищей, даже увольняете. Разберемся в этих обвинениях. Первое: нарушили план посевной кампании. Переведу этот неопределенный словесный туман на факты. Обвиняем, что решили применить надежное искусственное орошение и не стали ждать, когда придет «Водстрой», а своими силами, без гроша дотации, построили оросительную сеть. Обвиняем, что вступили в сотрудничество с Опытной станцией и вместо дикого хозяйствования, лишь бы заполнить сводку, начали внедрять правильную агротехнику, добиваться высоких урожаев. Обвиняем, что начали ограждать посевы защитными лесными полосами, а не оставили их на разор ураганам и суховеям, что смели, вздумали мечтать о садах, цветах, соловьях и зажгли этой мечтой всех вокруг себя.

— Передержка. Недобросовестно! — зашумел Рубцевич.

— Не нравится, можете перевести сами, — с тонкой усмешкой сказал секретарь обкома. — Итак, слушаем.

Рубцевич невнятно промычал что-то и махнул рукой.

— Можно огласить еще пунктик? — обратился к секретарю Чебодаев и, получив разрешение, продолжал: — Обвинение второе: нарушили финансовый план. Перевожу: обвиняем, что задумали досыта кормить скот, избавить его от гибельных перегонов и вместо ремонта ненужных кошар занимаются улучшением лугов. А короче сказать: обвиняем, что товарищи строят свое хозяйство по указаниям ЦК. — Он повернулся к Рубцевичу и Застрехе: — Вот к чему приводит скотоводческая теория и бюрократизм. А по части бюрократизма Рубцевич и Застреха, что называется, доперли до стенки. Изменение графика посевной — у них подсудное преступление. Им наплевать, что главная оценка посевной — урожай. Им была бы цифра. Всякое орошение своими силами, пусть самое капельное, у них тоже преступление: раз вода, значит, дело «Водстроя». Скоро они и пить сами не захотят, потребуют, чтобы подносил «Водстрой». Они способны. Недавно я был в другом конном заводе. И захотелось мне отлучиться, извините, за откровенность… по естественной надобности. Глядь-поглядь, а учреждения подходящего нет нигде. Весь люд, душ сорок, освобождается, как скот, то в хлевах, то на ветерке, под открытым небушком. Поселок, видите ли, новый, воздвигали его скоростным способом и позабыли запланировать эти сооружения, а сделать без плана боятся Рубцевича. Он ведь за каждый гвоздь, израсходованный не по плану, лепит выговор.

— И долго ли будут они бегать на ветерок? — раздался голос.

— До того, как утвердят новый план, если, конечно, Рубцевич не вычеркнет эту статью расхода, — ответил Чебодаев.

За столом раздался смех. Напряженный интерес и оживление не спадали все время. Люди обменивались выразительными кивками, записками, разглядывали Степана Прокофьевича и Домну Борисовну, которые всякий раз поворачивались к говорившему и до конца речи не отводили от него настороженных глаз.

Чебодаев повернулся к Степану Прокофьевичу: