Чтение онлайн

— Ха-а-ра-ат! Ха-а-ра-ат!

Все узнали голос Эпчелея.

Конь дрогнул. Урсанах, бывший до того только распорядителем, тут схватился за аркан:

— Уйдет! Держи крепче!

— Не уйдет, — отозвался Олько. — Он все свое выложил.

— Как еще рванет-то! — По яростным взглядам, по движению ушей, по трепету ног коня Урсанах видел, что с ним будет еще немало возни.

И конь рванул. Аркан, напоминавший гроздь рябины, — столько повисло на нем людей, — со свистом вылетел из рук. У Олько лопнули рукавицы, у Степана Прокофьевича, который впопыхах забыл про свои, так обожгло руки, будто он схватил пригоршню красных угольев.

Конь удирал к холмам. За ним прихотливо изогнутой спиралью прыгал длинный аркан. Олько, весь растрепанный, запыленный, азартно хлопал ладошами и кричал:

— По-ошел! По-ошел!

— Чему радуешься, дурень? — кривя губы и встряхивая обожженными руками, сказал с сердцем Степан Прокофьевич.

— Конь хорош. Ай, хорош!.. — И Олько зажмурился.

— Он потрясет еще тебе душу, — буркнул Степан Прокофьевич, но сам тоже залюбовался конем.

Вдали на холме стоял Эпчелей и звал:

— Ха-ра-ат! Ха-ра-ат!

Конь убегал в противоположную сторону. Вскоре он скрылся за курганами. Тогда исчез и Эпчелей.

Табунщики опять взвились в седла.

— Куда? — остановил их Урсанах.

— Кончать с Харатом надо как-то.

— Давайте в станок следующего!

— Харат унес аркан и узду, — напомнили табунщики.

— Не съест он вашу узду. Принесет.

Харат пристал к другой конской группе, которую вели на «обтяжку»: его табунному сердцу было невыносимо одиночество, и на следующий день он снова попал в раскольный станок.

Урсанах отозвал Степана Прокофьевича в сторону, о чем-то пошептался с ним, потом снял с коня аркан, узду, подавая их табунщикам, сказал: «Вот и принес. Получайте», — выпустил коня на волю и приказал угнать к табуну, который оставляли для работы на заводе.

После раскола коней выдержали две недели у коновязи: первые пять-шесть дней, смотря по тому, кто как смирялся, их тут и кормили и поили. За это время они так надергали и натерли себе затылки недоуздками, что любого из них мог увести подросток, и тогда, чтобы быстрей «оповодить» — приучить к поводу, стали водить на водопой к речке.

Табунщики то и дело ласково трепали копей за челку, за уши, гладили по бокам, по шее: они приучали их к человеческой руке.

Когда призывники прошли «обтяжку» — эту конскую допризывную подготовку, приехала военная комиссия принимать их в армию; коней ощупали, измерили, описали.

Наступил день проводов. Все свободные табунщики собрались к жердяным базам, где стояли призванные; коней угощали сахаром, обнимали, расчесывали им гривы, вплетали в них яркие тряпочки, ласково нашептывали:

— Не тоскуй!

Конская туча двинулась к городу. Вслед ей махали руками, шляпами, кричали:

— Счастливый путь! Не тоскуй! Увидимся! Служите, старайтесь! Не позорьте нас!

У многих табунщиков на глазах, навсегда, казалось, высушенных степным зноем, морозами, ветрами, появились слезы.

Вернулись провожатые, скрылся Главный стан. И Олько Чудогашев затянул свое любимое:

В стороне, не отставая от табуна и не приближаясь к нему, давно уже шел загадочный путник. У Олько появились нехорошие подозрения: если он идет по своему делу, то почему не дорогой; если провожает, то почему издали; всякий здравый человек выбирает, где поглаже, а этот — наоборот, где хуже, с кургана на курган. И табунщик помчался к загадочному человеку.

Это был Эпчелей.

— Ты зачем здесь? — удивился Олько.

— Провожаю.

— Кого?

Эпчелей начал быстро называть коней, которые были у него в табуне, а теперь уходили в армию:

— Хулат, Сабдарат, Пазрахат… и мой Харат. Ты думаешь: Эпчелей совсем собака, может только кусать.

— Харат не здесь. Урсанах оставил его дома, — сказал Олько.

Эпчелей вонзился в него взглядом:

— Правду говоришь?

— Не хочешь верить — гляди сам.

— Зачем оставил?

— Не знаю.

Олько уехал догонять табун. Эпчелей в раздумье остановился на кургане. Кони удалялись. Золотистые, вороные, сивые пятна их спин сливались в одноцветную сероватую тучу.

Там — Хулат, Сабдарат, Пазрахат… целый табун. Но Харат почему-то оставлен на заводе, — и Эпчелей не знал, куда же ему девать себя.

В тот момент, когда Эпчелей заметил в раскольном станке своего Харата, он решил покинуть завод. Он потерял там невесту, товарищей, любимую работу, доверие, вот отнимают последнее — любимого коня, значит, и сам он не нужен здесь. Эпчелей решил следовать за своим табуном, чтобы, когда сдадут его в другие руки, поступить туда на работу.

И вот любимый Харат оставлен на заводе. Зачем? Кому? Ни один из табунщиков, кроме самых малых да самых старых, не будет ездить на коне, которого не обучал. А старому и малому Урсанах не доверит такого коня, как Харат. Не пошлет его и на рабочий двор возить дрова, навоз, мусор. Оставлен Харат, конечно, табунщику. Но кому? Может быть, Урсанах хранит его для Эпчелея? Может быть, что-то переменилось и ему снова дадут работу?

Конская туча начала уплывать за горизонт. Эпчелей взбежал на другой курган, повыше, сорвал с себя шапку, замахал ею:

— Э-го-го-о!.. Прощай! Прощай!

А затем быстро пошел назад. Шел и думал. Он докажет, что не такой уж погибший человек и не совсем вылетел из «седла». Он еще будет в нем, еще будут говорить: «Эпчелей — наш лучший табунщик».

После трех месяцев жизни в косяках жеребцы-косячники становятся не нужны там, их тогда сводят в отдельный табун. Стабунивание косячников, пожалуй, самое трудное и опасное из всех дел в коневодстве. Орешков, Урсанах и Домна Борисовна долго готовились к этому: постоянно расспрашивали табунщиков, как ведут себя жеребцы, выезжали наблюдать сами, изучали записи прошлых лет. Потом на основе этого составили шкалу злобности жеребцов. Список начинался мудрым, сдержанным Фениксом и заканчивался Буяном.

В назначенный день жеребцов отделили от косяков через раскол, там обратали, подрубили и затупили рашпилем копыта, чтобы сделать это страшное оружие как можно безопасней, затем повели к базу для стабунивания. Вели быстро, стараясь утомить.

Баз был круглый и мягкий — с обшивкой из соломы. В разных местах его встали табунщики с длинными кнутами. Потом, держа в недоуздках, впустили четверку самых незлобных жеребцов и подвели их друг к другу. Жеребцы подняли угрожающий рев. Это не наказывалось. Но при первой же попытке затеять драку жеребец получал удар, два, сколько нужно, пока не успокоится.