Чтение онлайн

— Где твой Харат? — спросил Урсанах.

— Удрал.

— А где табун?

— Тоже удрал.

— Куда?

— Спроси его! Письма не оставил.

Урсанах отрядил трех табунщиков разыскивать убежавших коней, потом скомандовал Эпчелею:

— Пошел на Белое!

— Нет, погоди! — остановила его Аннычах. — Слезай с Игреньки! Садись на Рыжего!

Эпчелей покорно перелез на Рыжего: выбирать не приходилось. Он ехал один, все остальные — человек десять — группой, вроде конвоя. Конвоировать его никто не собирался — на Рыжем не удерешь, но и рядом ехать тоже не было охотников.

На Белом Урсанах отозвал Эпчелея в сторону и сказал:

— Ну, говори, как упустил табун, где потерял Харата, зачем брал Игреньку?

Табунщик не хотел отвечать; сознаться, что не дикарь, а собственный укрючный конь выкинул его из седла, было непереносимо для избалованной гордости прославленного наездника. Довольно и того, что этот «Ржавый нож» — Конгаров отбил невесту. Это скрыть не в его власти, но больше не узнают ничего.

— Игренька цел, табун и Харат найдутся, — сказал он, — а где бегали — не все ли тебе равно?

Урсанах не стал допытываться: все было ясно и так, по одному ободранному лицу Эпчелея, — он вылетел из седла, а пешим не догонишь табун, и взял для этого Игреньку.

Степан Прокофьевич осматривал огород. Иртэн была провожатой.

— Готовьте бочки, — сказала она, останавливаясь перед огуречником. — Огурцо-ов… как рябины. — Осторожно приподняла шершавые, ломкие листья. — Видите? Штука к штуке, будто в ящике.

— О бочках вы правильно, — отозвался Степан Прокофьевич. — Много ли надо?

— Что солить будем?

— Смотря по тому, что дадите.

— Огурцы, капусту, помидоры, арбузы.

— А сколько?

— Много.

— Прикиньте. Это ваша держава.

Иртэн пошла к томатам.

— Потише, девушка, — попросил Степан Прокофьевич, обмахиваясь платком. — У вас тут совсем другой климат.

Было знойно, а накануне делали полив, и теперь над влажной землей висел пар, как в бане.

— Субтропики. — Иртэн показала рукой на щедрое солнце, которое сделало ее похожей на головешечку. — Без воды оно — наш бич, а при воде — благословение. К этому солнцу дать вволю воды — будут настоящие субтропики. Верно, верно!

Нижние кисти томатов подернулись румянцем зрелости.

— Видите, — продолжала Иртэн, беря одну из кистей в ладони: кисть не вмещалась в них, — она еще вполналива и уже такая.

— Полную не увезешь на машине, — пошутил Степан Прокофьевич.

Шли дальше. Арбузы и дыни были уже с хороший кулак, тыквы с человеческую голову, листья на всем мясистые, густой, жирной зелени.

Иртэн радовалась на солнце: теперь оно стало доброе, укрощенное. Потом размечталась, как бы укротить еще зиму, — и тогда…

— Эй! О! Табунщик! Ослеп, что ль? — вдруг зашумели огородницы и, размахивая платками, лопатами, граблями, помчались со всех сторон в дальний край огорода. Туда забежал табун.

Иртэн кинулась за огородницами. Рванулся было и Степан Прокофьевич, но скоро запутался в бороздах, помял что-то и перешел на шаг.

Видя, что табун выгнали и он уходит в степь, Степан Прокофьевич крикнул:

— Табунщик, погоди меня!

— Нет его. Нет, — ответила ему Иртэн.

— Чей же табун?

— Не знаю.

— Задержите!

В табуне был конь под седлом, но без всадника; по нему узнали, что табун упущен Эпчелеем. Первое время табун бежал от страха, который нагнал на него Эпчелей; потом, когда от быстрого бега и жаркого солнца затомила жажда, пошел искать воду, а тут дохнуло прохладой от оросительных каналов — и забрел на огород.

Степан Прокофьевич попросил у Иртэн Пегашку, который пасся неподалеку, и послал на нем одну из огородниц перегнать табун к Белому озеру. Потом сказал:

— А ну, посмотрим, что наделал он в субтропиках, — и, оглядывая потоптанный загон капусты и глубокие следы, оставленные табуном на влажной почве, ругался. — Тут не тропики и не субтропики, а большая дорога, скотопрогонный тракт. Случись такое дело ночью, когда на огороде один сторож…

Степан Прокофьевич завел машину и поехал на Белое — он уже достаточно изучил коннозаводскую степь и в ее границах ездил без шофера.

На Белом сперва поговорил с Урсанахом, при каких обстоятельствах были упущены кони, затем вызвал виновника.

Разговор происходил у Кучендаевых на террасе. Степан Прокофьевич сидел за столом. Эпчелей сразу по его лицу понял, что случились новые неприятности, и невольно остановился у порога.

— Иди ближе! — сказал Лутонин.

Эпчелей подошел.

— Где табун?

Невозмутимое лицо Эпчелея дрогнуло, он забормотал несвязно:

— Табун-то… табун-то…

— Не мямли!

— Удрал табун-то.

— А почему ты здесь?

На террасу встревоженно заглянули Аннычах и Тойза, но испугались гневного лица Степана Прокофьевича и прикрыли дверь.

— Идите сюда! — сказал он им. — Идите, идите!

Они вошли.

— Глядите на него. Упустил табун и лежат, как булыжник.

— Не догонишь табун без коня-то. Удрал и конь-то, — бормотал Эпчелей, пряча глаза от Аннычах.

— И ко-онь… — Степан Прокофьевич засмеялся. — Ну и табунщик! Тебе надо в люльке качаться, а не в седле ездить.

Такая насмешка была непереносима Эпчелею, он возразил, что директор не прав: он умеет ездить, но был сердит, зря сильно побил своего Харата, и конь стал хуже дикого.

К этому времени удравший табун вернулся, табунщики узнали, что он потоптал огород, пришли к Кучендаевым и заявили:

— Мы тоже хотим разговаривать с Эпчелеем.

Терраса оказалась тесна, и разговор перенесли во двор.

— Рассказывай! — потребовали табунщики от Эпчелея.

Ему пришлось уже перед всеми признаться, как вылетел он из седла и как потянулись за этим все другие неприятности.

— Говоришь, был сердит? — спросил его Боргояков. — Ни кого сердит?

Эпчелей подумал, что если назовет Конгарова или Аннычах, то ему скажут: «Причем тут конь?», если назовет коня, то спросят: «За что?» — и ответил:

— На себя.

Затем начался счет его преступлений: бил ни в чем не повинного коня, упустил табун, взял без спросу и гонял усталого Игреньку, сделал потраву, попортил каналы.