Чтение онлайн

— Корове? — В его голосе был ужас. И тут Мариша поняла, какую драгоценность хотела скормить корове. Может быть, этот кусок был последним в Егоровой избенке, его отдали Василию на дорогу, а сами остались без крошки на всю зиму; быть может, он выпрошен где-нибудь именем Христа, в которого Василий, пожалуй, и не верит; возможно, получен и того горше, украден или отнят силой.

— Он оттуда, от Егорушки? — спросила Мариша про хлеб.

— Нет, поближе.

Но был все-таки очень дальний, почти от Подкаменной Тунгуски, Василий нес его почти тысячу верст, почти месяц.

— Берите наш! Я доем этот. Попробую далекого. Ладно? — сказала Мариша.

Василий не стал спорить.

— Кушайте, не стесняйтесь. Я не буду, ужинала. — Она ушла к печке, в темноту и начала жевать мерзлую горькую коврижку.

Он ел жадно, полными ложками, целыми кусками. Когда от всего остался маленький кусочек баранины, вдруг отодвинул его. Мариша сказала:

— А вы все, все… — и принесла еще молока.

Он смутился: значит, она видела и его голод, и радость насыщения, быть может, неприятную, недостойную человека. Мариша поглядела на него ласково, по-матерински, и не ушла больше в темноту, чтобы он мог видеть постоянно, что она понимает его и не думает осуждать.

Мариша спросила:

— А теперь спать?

— Да, если можно.

Она приготовила в закутке постель, хорошо взбила перину и подушку, а когда он улегся, снова вошла к нему, подоткнула под ноги одеяло и привернула свет.

Сколь ни был Василий измучен, а при первом же свете солнца проснулся; за три месяца дороги у него создалась и упрочилась такая привычка. Мариша уже работала, приводила в порядок его дорожный бушлат. По тому, сколько положено заплат, он догадался, что трудилась, не ложась, всю ночь и упрекнул за это.

— Мне это ничего, не трудно: я сильная, — сказала она.

Он сел к окну и глядел то на поднимающийся холодный день, то на Маришу, как она работает иглой, потом готовит завтрак, топит печь и баню. Она похожа на молодую мать, по-девичьи свежая, по-матерински задумчивая и озабоченная. Ходит плавно и бережно, точно хранит ожидаемого младенца. Темно-русые волосы гладко зачесаны, в карих глазах простая житейская забота, смуглое лицо немножко грустно.

Сначала Василию кажется, что в непримиримом споре во всем спокойном облике находятся ее брови. Широкие и хохлатые, они слишком подвижны. Он пытается придумать новые, но постепенно привыкает к этим, а потом, вглядываясь больше, начинает думать, что такие для Мариши, пожалуй, — самые лучшие. Без них все было бы слишком аккуратно, слишком спокойно.

Мариша каждое утро ищет на снегу чужие подозрительные следы. Их нет. Отец раза два ходил в соседнюю деревню Надпорожную слушать разговоры, и разговоров опасных для Василия нет. Война, и говорят только о ней, много дезертиров, народ обеспокоен, как скрыть их, а начальство — как обнаружить. Убежавший ссыльный давно позабыт.

Василий отдохнул, по ночам начал выходить на крыльцо, в огород, иногда на тропу до реки, днем ради предосторожности держался в закутке. Чтобы скрасить его одиночество, Мариша собрала книги, какие нашлись в доме: послания протопопа Аввакума, — принес их в Сибирь из России прадед Дорофей; «Чем люди живы», «Бог правду видит, да не скоро скажет» и «Кавказский пленник» графа Толстого; «Ниву» — один год выписывали ее, но дельного ничего не нашли и прекратили подписку; девять всеобщих настольных календарей — их покупали ежегодно и хранили.

Отец Мариши тоже захотел оказать гостю внимание и принес лоции реки Енисей.

— Это по нашему, по водному делу. Для молодых лоцманов — необходимая штука, а для старых… Лежат вот, — развел руками, как бы извиняясь перед лоциями. — Мы с Егором до них научились, на практике. Ни лоциев не знали, ни обстановки на реке не было, а ничего, целы остались. По мыскам, по кустикам, по водной ряби находили дорогу.

— А река изменит фарватер, мель, косу поставит?..

— Воду чувствовали. На воде все прочитать можно, уметь только надо, — и начал объяснять, как читать воду.

После разговора Василий отложил все прочее книжное богатство и сел за лоции. Старик подметил это и, погодя дня три, зашел снова, потом начал бывать ежедневно.

— Часто заходила и Мариша — иногда ненадолго, спросить что-нибудь недоспрошенное про брата Егора, иногда с шитьем и пряжей, работать.

На ней обычно белая холщовая кофта, вышитая мелким узором по рукавам и вороту, домотканая юбка в клеточку — синее с красным — и голубая, немножко поблеклая косынка. В этом простом будничном наряде есть что-то праздничное и особое девичье, он овеян красотой лучшего месяца, июня, и радостью самого песенного труда — сенокоса.

Устроится Мариша в уголке, в тень, чтобы казаться поменьше, — она живет в постоянном смущении за свое большое тело, — и тихо попросит:

— Расскажите что-нибудь…

Как ручей в каменистой местности течет то поверху, то уходит вглубь, под камни, так и разговор: возникнет, примолкнет, но живет и неслышимый, в мыслях, в свете глаз, лиц, в дыхании. Не прерываясь, идет он от той декабрьской первой ночи, когда явился Василий, спешит к какой-то, пока неясной цели.

Предчувствуя ее, ручей-разговор начал чаще нырять под камни, а когда пришел к цели, Василий и Мариша удивились: шумел, затихал и таился он ради одной мороки. На деле только покружился и вернулся к своему истоку — Василий снова сказал:

— Я и там все думал про тебя. Думал, ты моя невеста, тоскуешь, ждешь.

Мариша уронила шитье и заплакала, а Василию велела замолчать.

Все взрослое и материнское в ней исчезло, была она как маленькая девочка, брошенная посреди пустой дороги. Он теперь был сильней и тверже, настала его очередь утешать ее. Он тихонько притянул Маришу к себе.

— Не надо плакать.

— Знаю, — и заплакала пуще.

— Ну, а теперь-то о чем? Устроилось ведь все.

— Уйдешь — будет мне тошней прежнего.

— По-твоему, лучше бы не приходил?

— Нет. — Она сразу успокоилась, снова стала большая и твердая. — Знаю, уйдешь. Может, один, вот этот, разочек за всю жизнь и увидимся. — Мариша отстранила Василия. — Будет… рассиделись, а батюшка на дворе мерзнет.

Старый лоцман ходил с лопатой, убирал лишний снег.

— Батюшка, ты напрасно но бережешь себя, — сказала она.

— Как беречь-то, дело ведь.

— Дело подождать может.

— Я, знаешь, думаю сходить в Надпорожную дня на три, к старикам, к тезкам.

— Вот придут праздники, и ступай, а снег, дрова — не надо, я сама сделаю.

В канун рождества Мариша проводила отца в Надпорожпую, потом, вечером, услала и Василия побродить где-нибудь до того времени, когда звезды скажут полуночь, а сама начала мыть пол. Вымыла, устлала зелеными сосновыми ветками. Вымылась сама, устроила брачную постель, достала из сундука венчальную одежду для себя и для Василия. Когда он вернулся, Мариша сидела у стола, перед нею горели две восковые с золотом свечи. Была она в такой задумчивости, что пришлось ее окликнуть. Она велела ему пройти в закутку и переменить одежду.