Чтение онлайн

Лет сорок пять назад вместе с илимками появился первый на Енисее пароход «Аннушка». Сама не больше илимки, волочила всего одну баржонку, путалась в воде колесами, пыхтела, гудела и показалась всем смешной. Один лишь хозяин, купец Буданцев, вступился за «Аннушку», покосился на гордые, спокойные илимки и бахнул: «Недолго будете шлендать, скоро всех выведет моя „Аннушка“». Тогда не поверилось, что маленькая «Аннушка» приведет на реку большие перемены: известно, всякая каша сама себя хвалит.

А Буданцев будто в воду глядел: лет через пять купец Шарыпов выпустил пароход, еще через пять купец Гадалов пригнал из-за моря, и пошло: Кытманов — пароход, Баландин — пароход, Кузнецов — пароход и снова Гадалов — два парохода. Образовалось целое общество — «Енисейское пароходство». Глядя на купцов, казна привела из-за моря большой караван, получилось «Казенное срочное пароходство».

Думал лоцман, спать не дадут, будешь у порога вечно, и ребят всех перепугают гудками, а получилось пусто и тихо. Пароходы растеклись по всей реке, а река большая, притоков много — пройдет порогом один-два за неделю, и хорошо.

Пусто, тихо и строго, как не в России. Говорят, товаров перевозят больше прежнего, а не видно: везут в трюмах. Люди пошли — будто и у них трюмы: едут без песен, без шума, без брани.

С ярка хорошо виднелись все Павловы угодья — дом, поля, покосы. Раздался Павел. А что Павел, когда Ландур — пароходчик, когда реку не узнаешь. Жизнь такая, все от жизни, и Павел оттуда, и Веньямин, и Егор, и Мариша, и Василий. Жизнь как гора: по одну сторону богатство, по другую — бедность. Родится человек — и покатился либо в богатство, либо в бедность. Больше все в бедность. На всех Ширяевых удался богатым один Павел.

Поглядел вдаль. Там, как и прежде, в детстве, было что-то синее и неясное, как дым далеких пожаров. Махнул рукой — не разглядел при молодых глазах, теперь подавно, — и пошел вниз, в долину; потом в закутку. Теперь дело за мной, жизнь свое сделала, забыла и вышвырнула.

Там, в закутке, и нашла его Мариша.

— Давно, знаешь, спросить хочу: Василий оставил тебе что-нибудь? — сказал лоцман.

— Оставил, — ответила она улыбкой.

— Рожай скорее, я его, маленького, ждать буду. А то мне от вас, от больших, жить неохота стало.

Как и прежде, на каждую сирену Мариша выходила к порогу. Ходить в гору и под гору было все трудней. Младенцу приближалось время родиться. Мариша всякий раз давала слово: «Этот разочек будет последний», а удержаться дома не хватало силы: в одной стороне реки жил несчастный подопальный брат, в другой — где-то скрывался муж.

За все время, как ушел Василий, получила от него одно письмо, привез знакомый лоцман. Таким же способом могло прийти и другое. Не выйди вовремя на порог — письмо отдадут кому-нибудь из братьев. Хорошо, если Петру. А если Павлу?

Выходя на порог, Мариша надевала широкое платье, живот подвязывала платком, а младенцу говорила, как живому и разумному: «Ты потеснись маленько, потерпи, от папки письмо будет». Но младенец не желал тесниться, напротив, все расправлялся, теснить его насильно было жалко, и Павел заметил. И сам был зорок, и жена подстрекнула: у Маришки-то живот лезет на нос. Павел управился с пароходом и подошел к Марише. На берегу были Петр, два лоцманских помощника, пять или шесть чужих женщин из деревни, привозили к пароходу молоко и яйца.

— Здравствуй, сестрица! Поздравить можно? — сказал Павел громко, на весь берег. Он уродился громогласный, а стал старшим лоцманом — начал говорить еще громче, как городской соборный дьякон.

Мариша поглядела на Павла, догадалась, что он все знает, и решила не таиться. «Василий теперь далеко, да я и не скажу про него. А надо мной все равно смеяться будут». И сказала тоже громко, для всех:

— Можно.

— Поздравляю, перво-наперво, с законным браком!

— Спасибо, братец!

— А потом, вот… — Павел взвизгнул, — с этим!.. — Хе- хе-хе! С кем нагуляла, где-нибудь на дороге?

Мариша с размаху ударила Павла в лицо. Дальше все помнит смутно: она заплакала от обиды и, кажется, уткнулась в камень, как в подушку. Павел замахнулся ногой, хотел двинуть Маришу, но тут подскочили к нему Петр и лоцманские помощники.

Павла увели домой, он все оглядывался и кричал: «Позор! На порог… не пущу… Не дам поганить… С реки выгоню!..»

В конце сентября Мариша родила девочку. Было немножко досадно: ждала сына; а дедушка, напротив, обрадовался: вот и хорошо, среди Ширяевых мало девок.

— Теперь я поживу. — Старик совсем расхрабрился. — На ноги поставлю ее, замуж выдам.

— Ты вот сперва весной проводи нас к Егорушке под защиту. Здесь для девчонки не будет другого имени…

Лоцман тряхнул головой, он все понял.

Новой весной, заслышав пароходную сирену, Мариша не решилась спуститься к порогу, остановилась на полгоре среди камней и сосен. Пароход был Ландуров.

В гору жарко било солнце, земля была сухая и теплая, камни заслоняли от ветра. Мариша расстелила одеяло и пустила девочку поползать, разбросала для нее по одеялу цветы, было интересно узнать, понимает ли в них что-нибудь маленькая. Та сразу же заметила цветы и по-своему, мычанием, криками начала требовать: дай мне, дай!

— А ты достань… Ты сама, ножками, — смеялась Мариша.

Девочка трудилась изо всей силы, кряхтела, совалась в одеяло носом. Мариша пожалела ее и начала тихонько придвигать цветы, и наконец встреча состоялась.

Тут и застал Маришу Талдыкин. Она схватила дитенка, прижала к сердцу, испуганная и заранее гневная.

— Чего ты? Не зверь ведь. Играйте, я мешать не буду. — Ландур сел поодаль на пень. — Дочка? Хорошая. В кого такая золотенькая? (Девочка была рыжеватая.) В отца? А у нас, может, сынок получился бы… — и вздохнул.

— К чему этот разговор? Уходили бы лучше, Влас Потапыч.

— Я ведь так, между прочим. Я ведь тоже женился, взял одну такую, Лизавету. Ничего, сходственная… И у меня, может, появится кто-нибудь. Лизавета на пароходе. Хочешь? Погляди!

— Чтобы твоя Лизавета… И так все кругом позорят меня.

— Она смирная. А потом, я не к тебе пришел, Лизаветин интерес не трогаю… К маленькой я… поглядеть. Наша была бы, если бы того… — Повертел руками, будто бы что-то спутал. — Отец-то кто, какой?