Чтение онлайн

Особо выделялся Секлеткин голос.

Павел кинулся за ворота, оттуда круто назад к амбару, где на деревянном крюке висели хомуты, вожжи, кнут.

За ужином заговорил снова: «Надо, надо… и время, и солнце», — глазами косил в угол, где висели бушлаты и брезенты.

— Чего узрил там? — спросила жена.

— Кнут, кнут. Вон поверх одежи висит. Кого это угораздило? Здесь, что ли, ему место?

— Сам повесил давеча. Забыл? Я думала — к делу, подвить, подправить, ан, оказывается, так. — Поглядела на Секлетку, строго поджала губы.

Секлетка отложила недоеденный кусок, вышла из дома к реке.

На другой день, когда солнце поднялось над домом и от тени, закрывавшей утром весь двор, уцелели только узенькие полоски около стен, Павел натянул через двор веревки, Секлетке велел выносить пушнину.

— Не буду!

В это время к Павлову двору подошел сын Веньямина Митрофан. Накануне вечером, поднимаясь от реки к дому, он встретил Секлетку, спросил, куда она так поздно.

— В реку. Топиться. Отец с матерью убивать хотят, кнут приготовили.

— А ты убеги! — посоветовал Митрофан. — Будут пороть — в окошко и в лес. Топиться страшно, я знаю: тонул.

— Ладно, убегу. — За хороший совет Секлетка пообещала Митрофану огурец, самый большой выберет.

За воротами, в Павловом дворе был шум. Митрофан отошел в кусты переждать, когда шум затихнет и Секлетка вынесет ему «огуретчик». Шум становился все громче, Митрофан перестал уже узнавать знакомые голоса, так они изменились, и вдруг кто-то закричал: «Ой, спасите!.. Ой, больно!» «Не успела убежать, убивают», — подумал Митрофан и кинулся к лодочному сараю, где работали отец и дядя Петр.

Ворота в Павлов дом с улицы и с огорода были заперты, и Веньямин с Петром влезли через окно. Посреди каменного, пышущего жаром двора на пустом мешке лежала Секлетка, над ней с кнутом стоял Павел. И как этот толстый веревочный кнут, на Секлеткиной щеке, вкось, был сине-красный свежий рубец с узелком на одном конце. Сноха Степановна развешивала по веревкам песцов и лис.

— Убил? — крикнул Веньямин Павлу.

— Убьешь кошку… — Павел швырнул кнут под поветь и сам ушел туда же, сел на облучок телеги-навозницы.

— Убил, убил! — взвизгнула Секлетка, потом встала, оправила спутанные волосы, потерла ладонью рубец и убежала в огород, распахнув ворота настежь. За ней с веселой болтовней пошли куры.

— Павел. Па-а-вел! — зашипела жена. — Не видишь… все гряды разроют.

— Лешак с ними, с грядами.

Павел нашел в телеге щепку и, глядя исподлобья на братьев, начал отколупывать комья грязи, засохшей на колесах. Братья глядели на него, и так они долго боролись взглядами. Очистив одно колесо, Павел занялся другим, к братьям повернулся спиной. Братья постояли еще, поглядели на песцов и лис, которых сноха поспешно и безжалостно втискивала в мешки, и ушли в другие, передние, ворота. За ними, почуяв простор, рванулся со двора ветер и вплоть до лодочного сарая преследовал их удушливый запах нафталина и нюхательной махорки.

Павел открывал бутылку водки и нетерпеливо поглядывал в окно, скоро ли отгорит заря. Жена укладывала спать на сеновале младших ребятишек. Секлетка как ушла, так и не возвращалась, и в доме было до того тихо, что, несмотря на яркий свет, какой бросала заря, мыши выползли из нор и спокойно подбирали вокруг стола хлебные крошки.

Постучали в ворота. Павел пошел открывать. За воротами стояли Веньямин, Петр и с ними двое из волости. Один был в военной форме, другой совсем мирного вида, военного была у него только одна маленькая красная звездочка на белой летней фуражке.

— Павел Иванович Ширяев, старший лоцман? — спросил Павла мирный.

— Кажись, знакомы, товарищ Кокорев. Чем могу служить?

— Да вот пришли познакомиться еще разок, поближе. Зажги-ка фонарь да покажи свои владения!

Не торопясь, шли по амбарам, по хлевам, по сараям, спускались в подполья, поднимались на чердаки, муку и зерно прощупывали до дна мешков и ларей саженкой, добро из сундуков вываливали на пол. Охотно, почти с удовольствием, Павел отпирал замки, поднимал крышки, показывал самые потайные уголки своего обширного дома, будто продавал его и хвалился, какой он прочный, удобный и богатый. Еще днем решил он, что придут с обыском, и выложил часть пушнины на видное место, отдать, остальную спрятал в телегу под сено, чтобы, как затемнеет, увезти в промысловую избушку в тайгу, — а закоулками, подпольями отвлекал от нее внимание.

Когда обошли все строения, Кокорев попросил вилы. На задворках был стожок сена, и он показался ему подозрителен, был немного растрепан.

— В нем живья никакого нету? — занося вилы, спросил Кокорев про стожок.

Павел вспомнил, что в доме нет Секлетки, но сказал:

— Кабыть все дома, — а сам подумал: «Секлетка кабыть здесь. Убить сквозь сено — не убьет… А поцарапает… Ну, и черт с ней, этого стоит. И товарищу Кокореву наука, отобьет охоту шарить в сене».

— А если не кабыть? — Кокорев попробовал стожок черенком. — Эй, кто есть, выходи!

Стожок ожил, качнулся, из него выползла Секлетка.

— Вот тебе и кабыть.

— У… сте… Пшла домой! — Павел дернул плечом.

Стожок оказался пуст.

— Значит, пушнина вся? — спросил Кокорев.

Павел мотнул головой: вся; Веньямин покачал: не знаю, не считал, а видел как будто поболе. Пошли в дом. Проходя мимо телеги, Кокорев качнул вилы, чтобы вонзить их в сено и тут оставить.

Павел подумал: «Пропорет пушнину» — и вздрогнул. Тогда Кокорев отбросил вилы, уперся в воз плечом и сдвинул сено наземь. В телеге лежали три мешка с пушниной и сундучок, окованный желтыми медными лентами.

— Вот теперь вся… — проворчал Кокорев, выбирая из-за ворота рубахи сенную труху.

Пушнину и сундучок перенесли в дом, пушнину разобрали на две груды: в одной — девяносто шесть белых и голубых песцов, в другой — сорок три черно-бурых и серебристых лисы; открыли сундучок — там было на пятьсот рублей золотых червонцев императорской чеканки, фунтов пять керенок и пачка пожелтелых писем на имя Марины Ивановны Ширяевой.

С них и начал Кокорев.

— Кто тут Марина Ивановна Ширяева?

— Сестрица. Она в отъезде, вот и прикладываю, сберегаю, — сказал Павел, глядя мимо Кокорева на потемневшее ночное окно: эх, не могло потемнеть часом раньше, смыл бы я пушнинку.

— И вскрываю и почитываю, — в тон Павлу сказал Кокорев. — Хорош сторож, что и говорить.

— Письма-то дальние, любопытно. А сестрица своя, родная, не обидится.

— В таком деле нет своих. Запечатано — и отдать должен такое. — Кокорев попросил веревочку, перевязал письма, подал Веньямину. — Сбереги.