Чтение онлайн

Капитан наяривал пуговицы, рука мелькала, как челнок, а Талдыкин осторожно, будто шел по первому ледку, мечтал:

— Вот если бы выручить «Север», да в низы, к морю, пока здесь всякая нечисть командует. До моря она не расползется, чай. На «Севере» и дальше можно, ему и море по колено. Знаешь, в заграницу! Оттуда «Север»-то приведен. В тундру неплохо, там до шута пустых рек: Хатанга, Пясина. Пароходов не бывало и не будет верных лет пятьдесят. Из проклятого затона только бы вырвать. А на реке мой «Север» не догонишь.

— Все от капитана зависит. Будет форманальный — никому не догнать.

— Такого одного тебя знаю.

Капитан одернул китель, прошелся по избенке и вдруг, подняв к потолку голову, громко засмеялся.

— Чего ты? — зашипел Талдыкин. — Спятил?..

Капитан стих, но еще долго сиял всем лицом, представляя себе, какая будет потеха. Он впереди удирает на «Севере», а за ним вдогонку Ваньки, Петьки, Андреяшки. Дым на всю реку. В дыму блещет и орет медный рупор: «А, сукины дети… кукиш вам, кукиш!»

— Затон да порог — вот загвоздка, — напомнил Талдыкин.

— Проведем! — Капитан снова поплевал на пуговицы. — И выведем. Сарынь на кичку!

Талдыкин вернулся в тайгу. Капитан остался в затоне: среди команды, которая работала на «Севере», он нашел нужных людей, механика да кочегара, оба остались от белой армии, и оба рвались за море.

Весной, перед навигацией, они пропустили на пароход капитана с Талдыкиным и угнали пароход из затона. У Большого порога «Север» остановился.

Там все уже было готово к навигации. На берегу перемигивались сигнальные огни. Веньямин, снова возвращенный к штурвалу, постоянно выходил оглядывать реку. Пароходы ожидались дня через три, но лодки, баржонки, илимки могли появиться в любую минуту. С этой мелочью было тревожней, чем с пароходами, они часто не разбирались в сигналах, шли против указаний, а река только и ждет этого: подхватит и — на порог.

Веньямин заметил, что над порогом стоит пароход, подошел без гудка, стоит с потушенными огнями. Встревоженный Веньямин разбудил Петра. Братья, не дожидаясь зова, выехали к пароходу. Всей команды там было три человека: двое в машинном отделении и капитан «Сарынь на кичку». Стоял он у штурвала пьяный, мотало его штурвалом, как маятник.

Петр с Веньямином переглянулись: «В затон его? В затон!», потом поздоровались с капитаном за ручку, покурили и заняли свои лоцманские места, капитан отошел в сторону, — все тихо, чинно, по правилам.

— Ходу! — скомандовал Петр в машинное отделение.

Полным ходом двинулся «Север» к затону. Капитан некоторое время не догадывался, что идут обратно. Но вот вдали сверкнули огни затона, и капитан всполошился:

— Мы не туда. Стой!

— Туда, туда, прямехонько, без пересадки. — Веньямин отошел от штурвала к капитану. — Мы туда, а тебе вот куда надо?

— Стой! Сарынь на кичку! Я — капитан! — Он кинулся сначала к штурвалу, потом к двери.

Но Веньямин схватил его за грудки.

— Тише, гад! Стукну. — Форменные пуговицы полетели на пол. Капитан весь обмяк и нагнулся к полу, начал собирать пуговицы. Собрал, попробовал приставить к брезенту, но они опять посыпались, и тогда сунул их в карман. Потом вдруг заплакал навзрыд, брякнулся перед Веньямином на колени.

— Допусти к штурвалу!

— К штурвалу? — Веньямин оттащил его в угол.

— Допусти! Допусти!.. — и все тише, тише. Скоро затих совсем, повернулся к Петру и начал, как Петр, поводить плечами, будто поворачивает колесо.

Капитана «Сарынь на кичку», механика и кочегара в затоне взяли под стражу. Им тотчас же учинили допрос. Они показали, что увели пароход не самовольно, а по сговору с хозяином — Талдыкиным, что он тоже ехал с ними, но при остановке у порога куда-то смылся.

Стража обшарила всю припорожную тайгу, береговые расщелины, камни, все окрестные деревни, одинокие избушки. Ни самого Талдыкина, ни следов его не нашлось.

Тогда следователь вызвал всех лоцманов Ширяевых.

— Ушел через порог в лодке — возможно это? — спросил он.

— Очертя голову все возможно, — сказал Павел. — Только не ищите его на этом свете: бесполезно.

Петр с Веньямином подтвердили: да, бесполезно.

И решили все, что отгулял Талдыкин, стали ждать, что выбросит река где-нибудь мертвое тело.

— Гуляет, — вскрикнула Мариша. — Живехонек! — и рассказала Веньямину, как встретила Талдыкина.

— Ну вот что тут, кто — счастье или Павел? — Не верилось Веньямину, чтобы в такую ночь Павел посмел проводить Ландура через порог, а в то, что Ландур уехал один в лодке, было еще трудней поверить: Ширяевы сто лет у порога и ни разу не видывали такого счастья. — Вот и пойми, кто наш братец Павел!

Остановилась Мариша у Веньямина, который жил в отцовской избе на Кедровой поляне. Здесь по-прежнему огромный кедр вел вековечный спор с ветром, паслась та же красно-пестрая, некогда Маришина, корова, и закутка Васильева сохранилась, и гряды на огороде были в том же порядке, концами упирались в реку, только от берега отвалился еще большой кусок, да Митрофан, Веньяминов первенец, протоптал на полянке новые дорожки — одну к реке, другую в лес: вырастал он отчаянным рыбаком и птицеловом.

По всем дорожкам, какие были, Мариша побродила босиком, постояла на песке и на оглаженных водой камнях у реки, поднялась на щербинистые, никогда не затопляемые утесы и постояла там, походила не тропой, а прямо по цельной некошеной луговине и потом долго помнила: ах, какая там, у порога, земля теплая, и трава, живая зеленая трава, тоже теплая!

Навестила братьев Петра и Павла. Когда рассказала Павлу, что Талдыкин разгуливает в драной остяцкой парке, он обрадовался:

— Поделом вору мука! Есть еще правда на свете, есть, — и перекрестился.

В тот же день Мариша сходила в деревню Надпорожную к старикам Борденковым за адресом сына Григория, который жил в городе. Старики продержали ее целый вечер, все вспоминали о сыне.

Когда Красная Армия повсеместно разгромила белых, Григория отпустили к мирному труду. Явился он домой, в Надпорожную. Мужики начинали весенний сев. Выехали и Борденковы, Григорий — с плугом, отец — с сетевом: что Григорий напашет, отец засеет это, а Григорий заборонит, и — опять пахать новое. Мужики устраивают подобедки, паужинки, после каждого загона садятся покурить, а Григорий все пашет и боронит, боронит и пашет. Война приучила его к постоянному нетерпеливому движению: отдых, даже самый краткий, тревожен его вечно озабоченному и настороженному сердцу.