Чтение онлайн

— А ты — на него. Сам говоришь, чудит старикашка. Вот собери это все и — к дяде.

— Дядя тоже чудит. У дяди со старикашкой раньше какие-то дела были. Дядя за старикашкой теленком ходит.

— Москва есть.

— Дяде вся Москва своя… Дядю не нам судить.

— Дядя дядей. — Анна Павловна воинственно прошлась по квартире. — Дядю к нам склонить надо, а старикашку на пароход, и фьють! Слышишь? Фьють!

— Подобраться-то к нему трудно: зубастый, колючий.

— Раньше надо было заботиться. Говорила: старайся утверждаться, а ты все сидел во временных. Был бы главным — не пришлось бы возиться со старикашкой. Слушаться надо.

Тиховоинов поморщился, даже ему, привычному, надоели эти постоянные попреки, и ушел в кабинет, раскинул забракованные чертежи, стал думать, как поступить с ними, поспорить ли еще раз с Коровиным или же согласиться с ним и переделать. Решил посоветоваться с женой.

— Ты, Аня, постарайся вникнуть. Допустим, что старикашка прав, тепло завода способно растопить мерзлоту, и мои фундаменты ненадежны. Значит, надо ставить глубже.

— Ну и ставь!

— Погоди, не торопись. Ладно, будем ставить глубже. А вот как? На пять, на десять метров, может быть, на километр, может быть, сквозь всю землю. Тут нужны цифры, нужно знать, сколько проклятый завод будет посылать тепла в землю, сколько надо мерзлоте, чтобы растаять. Надо уйму цифр. А у меня их нету.

— Спроси!

— У кого, у старикашки? Прийти и поклониться: так и так, сознаюсь, строить я не умею. Старикашка только и ждет этого, из кожи лезет, старается доказать это самое.

— Тогда не ходи, строй по-своему.

— А по-своему не дают: он — главный, его не перескочишь.

Он шлепнул ладонью по чертежам: «Все тут правильно, переделывать не хочу и не считаю нужным».

— На деле-то как, правильно?

— Думаю, что правильно.

— И стой на своем!

— А старикашка возьмет и снимет с работы.

— Обогнать надо, его снять раньше.

Утром, провожая мужа на работу, Анна Павловна подала ему пальто, шляпу и ласково погладила по спине.

— Ты тверже с ним. Он поднимет голос — поднимай и ты. Окати его так сверху!.. — Она показала, каким взглядом надо окатить Коровина. Добиваясь беспрекословного послушания дома, Анна Павловна в то же время настойчиво твердила мужу, что с людьми надо держаться смело, гордо, не уступать ни в словах, ни в деле, здороваться и размахивать руками надо с достоинством. Ее труды и личный пример сказались, Тиховоинов умел быть самоуверенным, недоступным и насмешливым.

Он вторично принес Коровину проекты и сказал:

— Менять что-нибудь не считаю нужным.

— В таком случае дарю их вам. Мы сделаем новые.

С неделю Тиховоинов ходил без работы, не зная, к чему приткнуть руки. Дальше гулять стало неловко, надо было или уезжать из Игарки, или подчиниться Коровину. Тиховоинов решил на время подчиниться, чтобы в удобный момент свалить противника. Покорный, вежливый, пришел он к Коровину и сказал как по-писаному:

— После долгого раздумья я пришел к выводу, что наш спор о вечной мерзлоте решить может только она же, вечная мерзлота. Придет время, и она скажет, кто прав, а кто виноват. Я не настаиваю на своих проектах, давайте строить по-вашему, всячески: больше опытов — ближе к истине.

— Вот это настоящий разговор. И я не говорю, что прав везде, что знаю все.

Коровин познакомил Тиховоинова с новыми проектами, где предлагал здание самого завода строить на деревянных стойках, заглубленных на пять метров, а под котельную вырыть котлованы глубиной в шесть метров, на дно положить сплошную бетонную плиту, на нее поставить железобетонные столбы и весь котлован засыпать сухим песком и галькой.

Тиховоинов без спора принял и выполнил эти проекты, а потом написал Василию докладную: «Фундамент под котельную, проектированный Коровиным, иначе назвать не могу, как „Вавилоном“. Не берусь судить, в каком состоянии рассудка проектировал его инженер Коровин и с каким расчетом, возможно — это измышление сумасброда, возможно, сознательное вредительство, где под видом борьбы с вечной мерзлотой впустую растрачиваются огромные деньги и задерживается строительство».

Василий стал чаще заглядывать в Мерзлотку.

— Я по пути, на минутку, — а сам снимает пальто. Летом в теплые сухие дни он ходил в сером полупиджаке-полуфренче, в прохладные и дождливые носил подбитое ватином непромокаемое пальто, зимой — овчинный полушубок черной дубки. — Ну, что нового? Воюете? Как ваша спящая красавица? Сильно капризничает? А Тиховоинов бывает здесь? Н-не бывает… Продолжает пренебрегать? Упрямый мужчина. Ну, начнем!..

Николай Иванович и Конев выкладывают новые чертежи, диаграммы, открывают дневники. Их не надо раскачивать: говорить о мерзлоте они готовы когда угодно и сколько угодно.

Он слушает и напоминает: «А вы попроще, как дома, за чайным столом», — настойчиво добивается, чтобы все цифры и формулы были переведены на тот язык, каким рассказывают жене, детям. Он знает, что в споре о мерзлоте прав Коровин, чувствует, что это — честный, преданный человек, а Тиховоинов — неуч, интриган и клеветник, — но боится, не ушел бы Коровин слишком далеко от ближайших неотложных забот в чистую науку.

— Пойдем посмотрим наш город, — сказал Василий Яртагину. Он всегда, разговаривая о городе с Яртагином, говорил «наш город».

Яртагин отложил недоделанную стрелу, оперенную настоящими перьями — хвостовыми перьями гагары. Такие стрелы гораздо лучше держались в воздухе, чем все прочие, и летали с громким шипеньем.

— С чего начнем? — спросил Василий.

— На завод можно, пустят? — в свою очередь, спросил Яртагин.

— А почему не пустят? Как же могут не пустить? Нас с тобой да не пустят.

— На второй завод, на большой.

— На любой.

Яртагин не стал рассказывать, что несколько раз пытался проникнуть на этот завод, но, как назло, появлялся кто-нибудь из сторожей. Второй завод, пущенный всего несколько дней назад, был большой, четырехрамный. Там, говорят, все делают машины, а люди только присматривают за ними. И потому что там много дорогих машин, ходить на завод без пропуска не разрешают. А мальчишек и с пропусками часто задерживали, проверяли, не поддельный ли пропуск.

Василий, проходя мимо сторожа, кивнул на Яртагина и сказал: «Со мной идет».

Неумолимый сторож, много раз гнавший Яртагина даже от ворот, теперь сказал одобрительно: «Иди».

На заводе действительно почти все делали машины. От реки к заводу непрерывно двигалась железная коленчатая лента с острыми шипами по краям, конвейер. В реке она уходила в воду под бревна, густо стоявшие в том месте. Потом, поднимаясь из воды, захватывала шипами бревна, так они и ехали одно за другим под пилы. Темные, неровные кромки — макаронник — опиливали тоже машинами. Часть макаронника и опилок падала по трубе в нижний этаж прямо в топки под котлами, лишнее по другой трубе падало во двор. Оттуда уже на лошадях отвозили в сторону от завода. Макаронника и опилок накопилось целые холмы. Кроме завода, Василий и Яртагин сходили на электростанцию, на лесную биржу, на конный двор. И всюду мастера, бригадиры подробно рассказывали им, как идет дело.

Яртагин с завистью думал про Василия: «Какой он счастливый. Везде ему можно. Когда я таким буду?»

Появление Талдыкина обозлило Павла, напугало, но не удивило. Проводив его десять лет назад через порог, он только первое недолгое время думал, что проводил навсегда, развязался с ним окончательно. Потом, когда на порог приехала Мариша и рассказала, что видела Талдыкина, — щеголяет в остяцком наряде, — Павел стал думать по-другому: «Если уж уцелел в такое время, дальше подавно уцелеет. Стало быть, и мне прощаться с ним, хоронить его рано».