Чтение онлайн

— Немного. Чувствую, скоро загонят волка.

— Сам лезешь. Зачем сюда ехал?

— Дурость свою, старость потешить. Дай, думаю, погляжу, что на моих землях делается.

— Поглядел?

— Поглядел.

— Ну, и что?

— Весело. Арестант и каторжник Васька, которого я от голодной смерти спас, спит с моей невестой, а я по-волчьи вокруг да около бегаю, зубами лязгаю, а ты у Васьки с Маришкой вроде медведя для потехи: в губу кольцо ввинчено, к губе цепь. Зарычишь — подернут, и смолкнешь. — И неожиданно спросил: — Тюрьма-то есть в городе? Чай, в первую очередь выстроили?

— Барачишко приспособили.

— Давай не будем ждать, когда построят каменную!

— Какое нам дело, какая она будет.

На это Талдыкин засмеялся:

— Глуп же ты, Павел! Не думаешь ли, что Васька с Маришкой сядут, выстроят и сядут. Кому не дело, а нам с тобой и во сне забывать про тюрьму нельзя. — Он свернул цигарку и снова начал ходить по пещерке, ходил, чиркал спички и, не донося до цигарки, бросал их на пол; бросал осторожно, они падали, не потухая.

— Говорю, давай не будем ждать каменную! — продолжал он. — Какая тюрьма — это, дружок, далеко не одинаково. Я знаю одну такую историю. Вот так же, как я теперь, шел человек, прикуривал и нечаянно уронил спичку. Шел он мимо лесопильного завода, а было ветрено, спичку подхватило и занесло на макаронник. Начался большой пожар, охватило завод, лесной склад, весь город. Пошел переполох, набат.

— Поджигателя-то поймали? — спросил Павел.

— Он и скрываться не думал. Был он выпивши, спичку уронил нечаянно и не знал даже, что за спиной у него по всему городу бушует огонь. Поймали, сперва хотели в тюрьму, а поглядели: человек пьяный, что с пьяного возьмешь? С пьяного, что с малого, да и тюрьма сгорела, деревянная была, ну и отпустили.

— Раз на раз не падает, — сказал Павел, доставая из кармана другую бутылку. — Будем допивать, не будем?

— Мне довольно, мне парус надо ставить.

— А я глотну немножко для смелости. — Не отрываясь, Павел выпил полбутылки, другую половину хотел было оставить Талдыкину, но передумал и сунул в карман. — Это на опохмелку, после дела, — и вышел из пещерки.

За ним Талдыкин.

— С биржи начинай, с биржи, — наставлял Влас Потапыч. — Все подберет. И ко мне, со всех ног ко мне! Я в лодке буду. Кочергу свою, Степановну, не жалей! — Махнул рукой на юг, где синели леса. — Там других найдем, там по нас не одна красотка плачет.

Павел перешел речку и скрылся в кустарнике, а Талдыкин взял свой багаж, укрепил парус и перегнал лодку поближе к Енисею, чтобы потом, когда над городом взовьется дым и пламя, не путаться в мелководной речонке — ждать Павла он и не думал. Потом поднялся на утес, который служил ему наблюдательным пунктом.

В пещерке осталась сувойка сена, выброшенного из сенника, да корзинка с краюхой черного хлеба.

Прошло часа три, давно было время начаться пожару, а над городом по-прежнему поднимался только одинокий, мирный дым лесопильного завода. Талдыкин предполагал всякое: что Павла развезло от водки, и он заснул где-нибудь по дороге, что Павел передумал либо поджег неудачно и вот в эту минуту сидит перед следователем. Талдыкин решил спасаться, утопил лодку, чтобы не угнал ее кто-либо, а сам ушел в лес километров за пять в сторону от Енисея. Два дня скрывался там без костра, без выстрела, потом вечером, когда немножко притемнело, осмелился и заглянул на Павлову полянку. На полянке стоял знакомый Павлов балаган, около него чадил потухающий костер, перед ним, обняв руками согнутые колени, сидел Павел. Незаметно, прячась за копнами, Талдыкин подошел к костру и весело сказал, снимая с плеча ружье:

— Чуял я, не последний раз пьем.

Павел вскочил от испуга и удивления. На этот раз он никак не ждал Талдыкина. Не найдя лодки на условленном месте, он решил, что Талдыкин уехал.

— Чего глаза выпучил? Где, мол, лодчонка? Одна уплыла, распустила парус и уплыла. Баран ты, Павел, баран! Лодка в речке. Хочешь — поднимай. Пробоина невелика, легко заделаешь. Ну, как дела?

Павел рассказал, что на биржу его не пропустили, пробраться незаметно тоже не удалось, и он решил поджечь макаронник, наваленный вокруг биржи, за забором. Он шел с цигаркой в зубах, чиркал спичку за спичкой и ронял их, как советовал Талдыкин, но у забора страшно крутил ветер, и спички гасли, не успев долететь до земли.

К забору то и дело подъезжали телеги с новым макаронником, Павла кто-то заметил, поднял тревогу; другой, ехавший на пустой подводе от биржи к заводу, взял лошадь «в кнуты» и с криком: «Пожар! Пожар!» — помчался вдоль улицы. Сбежалось тысячи две народу.

— Ну и сцапали меня, голубчика, да — в холодную. Там и ночевал, а утром на допрос.

— И что же ты?

— Что я… «Был вдребезги… не помню, как забрел на макаронник». Помытарили-помытарили и вот, видишь, отправили обратно.

На самом деле все было по-другому. Первое время, пока в голове у Павла шумел хмель, он шел, чиркал спички и думал, что поджечь город — самый лучший и простой для него выход. Уронить спичку, и все разрешится, — одной спичкой он разделается за разорение и раскулачиванье, избавится и от Талдыкина: «После этого Талдыкин глаз не покажет в Игарку».

На макаронник он пришел с пустой коробкой, к тому же повыдуло хмель, и Павел поспешно, пока не заметили его, вернулся на покос.

— Ну, а дальше как думаешь? — спросил Талдыкин.

— Дальше сам думай. Я больше не помощник тебе. Не жди от меня ни огонька, ни хлеба. Теперь я сам на пенсионе: хлебец с выдачи, ходить за ним не велено, сюда привезут. — Павел протянул Талдыкину руку. — До свиданья, Влас Потапыч! Отдружили. Помни, я на заметке.

— Кроме тебя, тыща народу… — Талдыкин не принял руки. — Приставь ко мне другого! Приставь сватушку!

— Уходи, лучше будет. Мы тут и без тебя все сделаем. — Павел опять обхватил руками коленки и положил на них голову, а Талдыкин отхлебнул из чайника остывшего, со вкусом ржавчины, чая, потом отошел к копне и лег там на сено. Измученный ночами, проведенными без сна, на сырой и холодной земле, теперь среди теплого сена, он быстро заснул. Но сон не удался и тут: сперва мешали гудки парохода, который привел на протоку новый плот, потом что-то надрывное, каторжное запел Павел, — он вдруг решил работать ночью, ходил по поляне, сгребал сено и пел. Окончательно разбудил Талдыкина месяц, зародившийся в первый раз после долгого сплошного дня. Прямо перед Талдыкиным поднял он из-за леса острые медно-красные рожки.

— Павел! — крикнул Талдыкин. — Видишь?

— Чего видеть надо? — отозвался Павел из плотного серого тумана, который заливал всю поляну и был похож на мутную вешнюю воду.

— Месяц.

— Месяц как месяц. Ничего особенного.

«Осень скоро — вот что особенного, — подумал Талдыкин. — Время к теплу подаваться, а я все галок считаю». И до полного дня, уже не переставая, думал о том, что надо торопиться сводить счеты. Взамен неудавшегося плана сжечь город у него возник другой — закрыть протоку. В то время, когда придут иностранцы, в горле протоки, на ходовой линии затопить пароход. У него в сумке и в поясе еще немало золота, хватит на подкуп. Вот только где найти продажных людей. Пока будут поднимать затопленный пароход, начнутся холода, и все двенадцать пароходов, ожидаемых в этом году, зазимуют в Игарке, а весной, бог даст, половину раздавит ледоходом. Скандал на весь мир. Англия пошлет большевикам ноту. Германия — ноту. Больше в Игарку никто не заглянет.

Талдыкин будто выспался вволю, такая от этих дум охватила его бодрость, руки, ноги, спина налились силой.

Из плашки, на которой Павел рубил дрова, он выдернул топор и пошел к речке поднимать и чинить затопленную лодку. Заслышав стук, пришел на речку и Павел, спросил:

— Куда, Влас Потапыч, норохтишься?

— В Англию… — Талдыкин сердито оторвал от лодки нескладную толстую заплату. — Не мастак я, починил бы ты. Починишь — больше с тебя ничего не потребую.

А как только Павел зачинил лодку, Талдыкин потребовал опять: «Приставь ко мне сватушку!»