Чтение онлайн

Письмо было замечательное. Билл потратил на него часа полтора, но результат того стоил. На шести плотно исписанных страницах говорилось все, что можно сказать о неувядающей любви, в самых радужных красках описывалось их будущее после того, как дядя Кули узнает о преступлениях Слинсби, и подробно излагалось, как Флик на следующий день тайно выйдет из дома, встретится с Биллом под часами на Чаринг-кросс, откуда они поспешат в отдел регистрации, где он уже договорился о спешном бракосочетании. В анналах любовной переписки едва ли найдется письмо разом столь пылкое и столь практичное. Оставалось лишь найти для него гонца.

Однако, казалось бы, очевидные чары залитого серебром сада не действовали на прислугу Холли-хауза. Ветерок шептался в кустах, лунные лучи плясали на лужайках, неведомые цветы источали сладостный аромат, но не выманили в черную дверь даже мальчишки-чистильщика. Билл (он уже ерзал, разминая затекшие ноги) мало-помалу проникался презрением к английской прислуге. Такая дивная ночь, а эти пошлые люди сидят в душной кухне, при закрытых окнах и жарко натопленной печке, обсуждая какие-нибудь фильмы или читая вслух душещипательные романы.

Наконец, после того как часы пробили дважды, у него иссякло терпение. Он вылез из кустов, подошел к парадной двери и позвонил.

Долго не отвечали, наконец вышла горничная. Билл ожидал увидеть дворецкого и боялся, что тот его узнает. При виде женщины он испытал мгновенное облегчение и даже подумал было: вот она, младшая прислуга, которую он ждал все эти часы. Однако хватило взгляда, чтобы пальцы, уже сжимавшие в кармане письмо, разжались. Горничная была в очках, и глаза за стеклами горели такой суровостью, что Билл немедленно заподозрил в ней приспешницу, если не правую руку демонической тетки.

Однако надо было как-то объяснить свое появление, и Билл смело ринулся в бой.

— Я хотел бы видеть мисс Шеридан.

Очки сверкнули недоверчивым возмущением. Видимо, горничная читала книги о хороших манерах и знала, что верх неприличия — посещать молодых леди в столь поздний час. Билл почувствовал себя героем картинки «Найдите двенадцать погрешностей против этикета».

— Мисс Шеридан дома нет, сэр, — ледяным голосом отвечала горничная.

— Могу я видеть мистера Парадена?

— Мистера Парадена дома нет, сэр. — Она наградила Билла убийственным взглядом и начала закрывать дверь. По справедливости, ее нельзя за это винить. Из кустов Билл вылез довольно всклокоченным и вообще не тем молодым человеком, какого хочется видеть у своих дверей после наступления темноты. — Все ушли в театр.

Это была правда. Доброму мистеру Хэммонду показалось, что Флик выглядит задумчивой и удрученной, и он, продолжая свою мудрую политику, предложил пообедать в городе, а после пойти в театр. По иронии, которая так часто присутствует в наших земных делах, поход этот обогатил мистера Уилфрида Слинсби, поскольку ложу они взяли в театре «Бижу».

Билл, однако, не поверил горничной. Нарочитая, как ему почудилось, ложь, подкрепила уверенность, что он говорил с орудием тети Фрэнси. Он уныло побрел прочь, выждал несколько минут и снова скрылся в кустах. Одна горничная еще ничего не значит. В таком большом доме должна быть куча прислуги, может выйти кто-то более сговорчивый. Он устроился в лавровом кусте и стал ждать.

Прошло минут десять, и тут на Билла снизошло озарение. В ту ночь, когда он спрятался на крыше сарайчика. Флик спустилась по простыне из окна сразу над этой крышей — надо полагать, из своей спальни. Глупо, что он не вспомнил об этом раньше. Надо только найти сарайчик, взобраться на крышу, и готово. Если окно горит, он тихо свистнет, и она выглянет; если света не будет, значит, ее нет в комнате; тогда он завернет письмо в платок вместе с увесистым камнем и бросит в окно, а Флик найдет его, когда придет ложиться. Не тратя времени, Билл вылез из куста и пошел в обход дома.

Крыша оказалась там, где он оставил ее в прошлый раз. Уже хорошо. Однако окошко над ней не горело. Билл поискал камень, нашел и уже заворачивал в платок, когда над головой у него со стуком распахнулась рама и тихий, но высокий голос позвал:

— Эй!

Человеку, который весь день был на взводе, не понравится, когда в чужом саду ему кричат «Эй!» из окон верхнего этажа. Билл прикусил язык, выронил письмо и метнулся в тень за пристройкой. Здесь он затаил дыхание и стал ждать, как будут разворачиваться события.

Почти сразу стало ясно, что лишь неспокойная совесть заставила его принять окрик на собственный счет. Из темноты раздался ответный свист, и Билл понял, что не он один забрался в чужой сад. Ветерок, который уже некоторое время крепчал, разогнал скрывавшие луну тучи, и сцена осветилась, как если бы включили софит. Сам Билл оставался в тени, но сад залило яркое сияние, и он прекрасно все видел. Из окна, вполне узнаваемый в серебристом свете, высунулся приемный сын его дяди, Гораций; внизу, безжалостно топча сортовые бегонии, стоял кто-то здоровенный — кто-то, кого Билл не знал и с кем предпочел бы не знакомиться. На этом человеке было написано «мордоворот», да так ясно, словно он носил на груди табличку. Мы то встречали Джо при свете дня и знаем, что он не похож на картинку из модного журнала. В темноте он казался истинной химерой.

Гораций высунулся еще дальше.

— Они у меня, — сказал он.

Ветер настолько усилился, что шептать стало невозможно, пронзительный мальчишеский голос отчетливо донесся до Билла, как и ответ мордоворота.

— Отлично! — сказал мордоворот. — Бросай.

Только в это мгновение Билл, который по-прежнему не понимал, что происходит, почуял недоброе. Может быть, беседа с мистером Слинсби поколебала его веру в людскую честность. Во всяком случае, он с первых слов догадался, что замышляется дурное, и хорошо, потому что больше слов не последовало. Гораций исчез, потом появился снова. В руках он держат что-то тяжелое, кажется, мешок. Он перегнулся через подоконник, бросил мешок вниз, точно в руки мордовороту, и закрыл окно, а мордоворот, в дальнейшем именуемый Джо, прошел по бегониям и стал красться по дорожке мимо пристройки. Он поравнялся с Биллом, когда тот заговорил.

— Стой! — сказал Билл. — Что это у тебя?

В обычной жизни Джо был натурой флегматичной. Его непросто было вывести из себя, самое большее, что он себе позволял, — лениво приподнять бровь. Однако сейчас случай был особый. Все его чувства пришли в величайшее волнение. Он сдавленно вскрикнул, обернулся через плечо и бросился по газону так быстро, как только позволяли его жирные ноги.

Это была ошибка. Даже в обычной жизни Билл дал бы ему на ста ярдах пятьдесят ярдов форы; а теперь, промаявшись несколько часов в кустах, он превратился в чемпиона по спринту. К тому же Джо сковывал тяжелый мешок. Гонка закончилась на середине газона. Джо почувствовал на затылке горячее дыхание, обернулся, бросил мешок — и кинулся на Билла.

Тот только этого было и ждал. У Джо, стоявшего под окном, была самая что ни наесть бандитская рожа, но и это его не охладило. Билл пережил тяжелый день, и сейчас чувствовал: чем хуже, тем лучше. Когда Джо сомкнул пальцы на его горле, Билл вынудил их разжаться резким аперкотом, который, судя по звуку, пришелся точно в цель. Последовали беспорядочные удары, потом Джо ухватил Билла, оторвал от земли, и оба упали — Билл снизу, Джо сверху.

Однако у всякого борца есть свое уязвимое место: у кого-то — нежная челюсть, у кого-то — чувствительный нос. У Ахиллеса, как мы помним, была пята. Джо не страдал ни одной из перечисленных слабостей. Можно было с размаху лупить его молотом по носу, и ничего не добиться; удар в челюсть не свернул бы его с намеченного пути. Но и он был всего лишь смертный. Была у него слабая сторона, частенько подводившая его в прежних потасовках. Джо боялся щекотки. Достаточно было тронуть его кончиком пальца, и он выбывал из боя.