Чтение онлайн

Незнанием не могу же я отговориться: ведь все-таки на-у-ка!.. Она, конечно, должна же знать погоду за месяц вперед. А иначе — какое кому до нее дело?..

Так и щелкаешь языком: кучевые облака, перистые облака, туманно, норд-ост, зюд-вест… лишь бы без запинки…

— А собак бешеных вы не боитесь? — добавил он вдруг.

— Разве появились?

— Вот на!.. Что значит редко вниз спускаться со своих высот!.. Дня три травят их. Головы отрезают… и отсылают в такую же «станцию», как моя, которая тоже должна досконально знать, только называется «пастеровской», как известно…

Головы отрезают, а безголовые туши собачьи везде по городу валяются. Убирать их никто не убирает. Только собаки, какие пока живы, растаскивают…

— То есть травят, конечно, бешеных?

— Кто же их там разберет, какая бешеная?.. Травят всех, какие попадаются. А где не травят, там стреляют…

— То-то я слышал выстрелы, — вспомнил я. — И искусанные люди есть?

— Человек пять отправили на прививку… Милиционера сейчас одного отправляли, как я к вам шел… Мальчик еще, лет восемнадцати на вид. Плачет, бедный!..

Еще трепетали вокруг какие-то отголоски сумеречных лучей, и лицо у Ефима Петровича было совершенно зеленое: глаза зеленые, щеки зеленые, борода зеленая — под зеленой фуражкой, с чуть заметными молоточками на околыше… Сумеречные лица — немного страшные лица: это лица мертвецов, которые говорят: плотности нет, плотскости нет, и нет той уверенности в каждом слове, какую приносит с собою только возникающий день. И я уж не удивился теперь тому, как заговорил вдруг Ефим Петрович:

— Вам не показалось ли странным, что я чепуху разную у вас вспоминал?.. Не показалось?.. Так, чепуховину, ни к селу ни к городу и к делу не идущую…

Это я все хотел подобраться к одному, самому для меня важному… да с языка не слетало!.. И для вас даже, может быть, было бы неприятно: главное, на ночь…

А я это, признаться, под впечатлением, что собаки безголовые везде валяются… и стреляют их (из союза охотников завербованы трое) и травят, милиционер этот, мальчик, с матерью прощается, плачет. Знаете ли, жуть на меня нашла. Вот почему я к вам на гору вздряпался — уж вы меня извините. И не о том я совсем хотел рассказать, а вот… Ведь у меня, знаете ли… отец-то мой… ведь он… взбесился… отчего и умер!..

— Не-у-же-ли? — протянул я как мог участливее. — Тот самый, который грабителя арапником бил?

— Какой же еще?.. Двух отцов не бывает… А какой молодчина был!.. Меня силой бог не обидел, а уж отец мой!.. И вот — от пустяка, от собаки какой-то погибнуть пришлось!.. Мне тогда уж лет пять было, и это меня ведь, меня он защищал, представьте!.. Меня-то защитил, а сам погиб… Вот как бывает!..

Ведь тогда, тридцать шесть лет назад, прививок никаких, в тех по крайней мере местах, где мы жили, их не знали… Прижгли чем-то рану на ноге. Оказалось поздно: яд уж пошел гулять… Это уж в городе мы тогда жили, в маленьком, вроде этого вот…

Он кивнул вниз, где теперь огни фонарей закраснелись.

— Шли мы с отцом по улице, а улица такая, как баба простоволосая: никаких тебе тротуаров и мостовых, домишки деревянные, травка, песочек, куры бродят. И вдруг собака нам навстречу, черная, вроде Арапки…

Я отлично помню, что вразвалку бежала, не спеша, морду книзу, а за ней человека три с кольями из проулка выхватились, кричат: «Бешеная! Бешеная!..»

— Я помню, как отец меня за руку и за себя и к забору прижал… Из-за него я, разумеется, не мог видеть, как она на него кинулась. Помню, что в руках у него ничего не было, значит, ему пришлось только ногами отбиваться… Она его за ногу и тяпнула!..

Конечно, добежали те трое с кольями. Убили ее. Однако… на одну минуту всего опоздали… Вот что значит одна минута в жизни!.. И теперь то же!.. «Станции»!.. «Станций» появилось много всяких, а «минуты», разве они убавились?..

— Как же потом? Лечили?

— Чем же лечить?.. Прижгли!.. Первое время я очень боялся отца… То есть я бы не боялся, да мальчишки кругом: «Сбесится, кричат, сбесится твой отец!..» — и на одной ножке около меня прыгают…

Мальчишки, это уж вернее всякой «станции», не верить им нельзя… Я даже отцу на них жаловался и плакал, но только издали: подходить близко к нему я все-таки боялся…

А он смеется себе в бороду (такая же, как у меня, борода была): «Зажило уж, говорит, как ничего и не было!.. Да и собачонка та, наверно, не бешеная».

Три недели прошло, месяц, два месяца… Уж осень подошла… Яблоки-антоновку начали продавать… Забыли мы уж про собаку, и даже мальчишки на улице забыли. Но я-яд, он, оказалось, не забыл!.. Яд — он действовал!..

И вот отец заболел…

Никогда я не видел его больным до того случая… Лежит отец на диване; на голове компрессы; мать мечется, лица на ней нет: глаза большущие, в кругах черных…

Но вот что помню я неизгладимо, как вчера было: как бежали мы от отца все четверо: мать, я, Коля, мой старший брат, и Паша, младший… Паша на руках у матери, Коля впереди и все глядит назад, я сбоку и тоже оборачиваюсь назад, а мать кричит нам: «Бегите!.. Дети, бегите!..»

И вот мы прыгаем через ботву огородную, через плетень царапаемся; падаем, вскакиваем, мчимся… От кого же, от кого это?..

То отец меня спасал от бешеной собаки, теперь мать меня от него спасала!.. А его уж толпа окружила — с веревками, с кольями. Это я видел… В него кирпичами бросали… И крики я слышал: «В голову цель!.. Оглушай!..»

А сзади всех будочник стоял и шашку вот так держит вверх… И вот ощущение подлое, — я его и сейчас помню: успеют или не успеют убить отца, пока мы убежим?.. Успеют или нет? — вот о чем я тогда думал!..

— Вы на себя клевещете, Ефим Петрович! — вставил я. — Этого вы не могли думать. Да и невозможно запомнить, что вы думали в возрасте пяти лет…

— Думал!.. Нет — думал именно это!.. И бежал изо всех сил — не к отцу ведь, а от отца, и изо всех сил думал именно это!.. Потому что я ведь был уже испуган отцом…

Искалечь как угодно человека, но оставь ему рассудок, — он все-таки человек… Но отними то, чего и глазом не видно, то, что там, в черепе, — и кончено: и отца нет!.. Какой же это отец, который воет, плюет в тебя, зубами щелкает и вот-вот тебе в щеку вцепится?.. Это уж зверь дикий!.. Он нас, кажется, и не хотел обидеть, но, может быть, он не в силах был бы уж нас не обидеть… И искусал бы, и мы бы взбесились… И мы бы неизбежно стали кусаться, и нас бы неизбежно должны были убить!..

Повторяю: тогда ведь не было прививок… И вот мы бежали от дома задами, огородами; а до нас досягали со двора крики и вой, и даже выстрел я слышал: это моего отца убивали!..