Чтение онлайн

Я знаю, Вам будет приятно узнать, что Чарли поступил в торговый дом Беринга на самых благоприятных условиях. Мистер Бейтс, компаньон этой фирмы, оказал мне любезность, устроив его в маклерскую контору, услугами которой он пользуется. А когда оный Бейтс написал мне полмесяца назад о прекрасной вакансии, открывшейся у Беринга, он добавил, что маклеры дали Чарли весьма лестную рекомендацию, в которой «с похвалой отозвались о его способностях и трудолюбии», и поэтому было бы несправедливо брать его практикантом и для начала ему следует назначить жалование в пятьдесят фунтов — на что я милостиво изъявил согласие.

Что касается всеобщего избирательного права, то я вообще потерял всякую веру в выборы. На мой взгляд, мы наглядно доказали всю бессмысленность представительных органов, за которыми не стоит образованный, просвещенный народ. Вспоминая о том, как простых людей постоянно учат «знать свое место»; о том, как тех, кто составляет душу и тело нашей страны, воспитывают пай-деточками, или посылают в пивные, или в тюрьму за браконьерство, или ко всем чертям; о том, как у нас нет среднего класса (хотя мы постоянно восхваляем его, как нашу опору, на самом деле это всего лишь жалкая бахрома на мантии знати); о лакействе и низкопоклонстве; о том, как самым ничтожным аристократам предоставляются все важнейшие посты в государстве, о «Придворном бюллетене», почитаемом больше Нового завета, — я с большой неохотой прихожу к заключению, что мы, англичане, вообще молчаливо потворствуем этому жалкому и позорному положению, в котором мы очутились; и никогда своими силами из него не выберемся. Кто нам поможет и поможет ли нам кто-нибудь, одному богу известно. А пока мы катимся вниз по склону к тому, чтобы нас завоевали, и все упорно довольствуются этим, распевают «Правь, Британия» и не желают, чтобы их спасали.

В третьем выпуске моей новой книги я немного спустил пары своего негодования [54] , которое иначе могло бы взорвать меня, и с божьей помощью не сойду с этой стези до конца моих дней; но пока у меня нет никаких политических иллюзий, и никакой надежды — ни грана.

Завтра я буду читать здесь «Рождественскую песнь» в длинной плотничьей мастерской, которая, кажется, куда страшнее бирмингемской ратуши.

Тут дует ураганный юго-восточный ветер и дождь льет как из ведра.

Любящий Вас.

Париж,

<октябрь 1855 г.>

…Отсутствие каких-либо мыслей просто ужасно [55] , и даже когда добираешься до Малреди и видишь двух стариков, беседующих над чересчур бросающейся в глаза скатертью, и читаешь объяснение их занятия: «Спор о теории доктора Уистона» [56] , все же испытываешь большую неудовлетворенность. Почему-то они ничего не выражают. Даже «Санчо» Лесли [57] не хватает жизни, а полотна Стэнни [58] смахивают на декорации. Бесполезно закрывать глаза на тот факт, что в произведениях художников не хватает именно того, чего, как мы знаем, недостает самим художникам: оригинальности, огня, целеустремленности и уменья поставить все на службу замыслу. В большинстве из них чувствуется отвратительнейшая респектабельность — мелочная, бескрылая, низменная обыденность, которая почему-то кажется мне символом нынешнего состояния всей Англии. Фрис [59] , Уорд [60] и Эгг представлены здесь своими лучшими полотнами и привлекают наибольшее внимание. Первый — «Добродушным человеком», второй «Королевской семьей в Темпле», а реши — «Первой встречей Петра Великого с Екатериной»: эту последнюю картину я всегда считал очень хорошей, и иностранцы, по-видимому, обнаружили в ней совершенно неожиданный драматизм, который им нравится. У французов сколько угодно скверных картин, но боже мой, какое в них бесстрашие! Какая смелость рисунка! Какая дерзость замысла, какая страсть! Сколько в них действия! Бельгийский отдел производит прекрасное впечатление. Именно там можно увидеть лучший пейзаж;, лучший портрет и лучшую сцену из семейной жизни на всей выставке. Внешние формы и условности занимают в английском искусстве, так же как и в английском правительстве и в английском обществе, место истины и подлинной жизни — не сочтите эти слова следствием моего безнадежного взгляда на положение нашей страны и моего страха, что наша национальная слава приходит в упадок. Я всячески боролся вчера с эти впечатлением: в первую очередь отправился в английскую галерею, хвалил и восхищался с большим усердием, но все без толку. Мои впечатления остались все теми же, как я вам их описал. Разумеется, это все между нами. Дружба лучше критики, и я буду помалкивать. Спор, участники которого не могут договориться, о чем они спорят, не просто бесполезен, он вреден… Я никогда еще не видел ничего столь странного. По-моему, они твердо уверовали, что естественной может считаться только английская манера (сама по себе настолько исключительная, что в любой стране она кажется весьма своеобразной), и если француз — изображенный, скажем, в ту минуту, когда его ведут на гильотину, — не дышит невозмутимостью Клэпхема или респектабельностью Ричмонд-хилла [61] , значит, тут что-то не так…

Париж,

среда, 21 ноября 1855 г.

Дорогой Ренье!

Позвольте мне, поблагодарив Вас за ложу, которую Вы любезно предоставили мне позавчера, принести Вам в тысячу раз более горячую благодарность за удовольствие, которое доставила нам Ваша восхитительная пьеса. Никогда еще ни один спектакль так меня не трогал и не увлекал. Композиция выше всяких похвал, сюжет необыкновенно увлекателен и мастерски доводится до трогательной и очень естественной развязки.

С самого начала и до конца в пьесе ощущается дух и чувство истинно художественные, и я от всего сердца поздравляю Вас и Вашего соавтора с достигнутым Вами успехом. Я не сомневаюсь, что он будет очень большим и очень прочным.

Ах, друг мой! Если бы я увидел хоть одну английскую актрису, которая обладала бы хоть сотой долей искренности и искусства мадам Плесси [63] , я поверил бы, что наш театр уже стоит на пути к возрождению. Но у меня нет ни малейшей надежды, что я когда-либо увижу подобную актрису. С тем же успехом я мог бы рассчитывать увидеть на английской сцене замечательного художника, способного не только писать, но и воплощать то, что он пишет, как это делаете Вы.

Искренне Ваш.

<Ноябрь 1855 г.>

Дорогой друг,

Как всегда, счастлив был получить Ваше письмо. Одна только мысль о Вашей искренности оказывает на меня животворное действие. И с каждым днем я все больше и больше убеждаюсь в том, что быть искренним до конца — эго главное, и что стоит только в чем-нибудь покривить душой, как все идет прахом. Вы видите, что мы натворили с нашими отважными солдатами, Вы видите, какими жалкими мошенниками мы оказались. И потому, что мы, к невыразимому своему огорчению, конфузу и печали, запутались в сетях аристократической рутины, джентльмены, которые были так добры, что довели нас до погибели, собираются устроить для нас послезавтра день смирения и поста. Я просто выхожу из себя, когда думаю, что все это происходит в наши дни.

…Моя работа над новой книгой находится сейчас в первой стадии. Это значит, что я кружусь и кружусь вокруг замысла, как птица в клетке, которая, прежде чем клюнуть кусочек сахару, все ходит да ходит вокруг него.

Всем сердцем преданный Вам.

Авеню Елисейских полей, 49,

понедельник, 3 декабря 1855 г.

Дорогая мадам Виардо,

Миссис Диккенс говорит, что Вы взяли у нее первый выпуск «Крошки Доррит» только на время и собираетесь его вернуть. Умоляю Вас не делать ничего подобного и доставить мне величайшее удовольствие, разрешив присылать Вам все последующие выпуски, как только они попадут ко мне в руки. Я так восхищаюсь Вашим великим талантом, так увлечен и покорен им, что буду горд честью доставить Вам минуту духовного удовольствия.

Примите уверение в моей совершенной преданности.

Авеню Елисейских полей, 49,

воскресенье, 6 января 1856 г.

Мой дорогой Уилс,

Я прочел статью Морли, уделив особое внимание той ее части, которая относится к мисс Мартино [66] . Я считаю, что если все факты будут тщательно изучены и проверены, ее следует напечатать и поместить в начале следующего номера, как я и указываю на прилагаемой корректуре. Мне кажутся не совсем убедительными доказательства того, что отказ от уплаты штрафов так уж несомненно относится к 7-му августа. Мне бы хотелось, чтобы это выглядело более очевидным.

Мисс Мартино здесь выступает именно в том свете, в каком я ее всегда видел и пытался представить Вам. После того как мне довелось увидеть и услышать ее, я был так убежден в том, что она именно такова и не может быть иной, что сейчас, когда она сама подтвердила мое мнение, я не испытываю ни малейшего торжества. Мне кажется, свет не видывал еще такой вздорной и тщеславной женщины и такой лгуньи.

Может быть, что-нибудь из написанного мной покажется Вам излишне резким, — посоветуйтесь с Форстером. Если он согласится с Вами, выбросьте это место. Но не прежде.