Таков я был в минувши летаВ той знаменитой стороне,Где развивалися во мнеДве добродетели поэта:Хмель и свобода. Слава им!Их чудотворной благодати,Их вдохновеньям удалымОбязан я житьем лихимСреди товарищей и братий,И неподкупностью трудов,И независимостью лени,И чистым буйством помышлений,И молодечеством стихов.Как шум и звон пирушки вольной,Как про любовь счастливый сон,Волшебный шум, волшебный звон,Сон упоительно-раздольный, —Моя беспечная веснаПромчалась. Чувствую и знаю,Не целомудренна онаБыла — и радостно встречаюМои другие времена!Но святы мне лета былые!Доселе блещут силой ихМои восторги веселые,Звучит заносчивый мой стихИ вот на память и храненье,В виду России и Москвы —Я вам дарю изображеньеМоей студентской головы!
П. В. Киреевскому
Где б ни был ты, мой Петр, ты должен знать, где яЖиву и движусь? Как поэзия моя,Моя любезная, скучает иль играет,Бездействует иль нет, молчит иль распевает?Ты должен знать, каков теперешний мой день?По-прежнему ль его одолевает лень,И вял он и сердит, влачащийся уныло?Иль радостен и свеж, блистает бодрой силой,Подобно жениху, идущему на брак?Отпел я молодость и бросил кое-какПотехи жизни той шутливой, беззаботной,Удалой, ветреной, хмельной и быстролетной.Бог с ними! Лучшего теперь добился я:Уединенного и мирного житья!Передо мной моя наследная картина:Вот горы, подле них широкая долинаИ речка, сад, пруды, поля, дорога, лес,И бледная лазурь отеческих небес!Здесь благодатное убежище поэтаОт пошлости градской и треволнений света.Моя поэзия — хвала и слава ей!Когда-то гордая свободою своей,Когда-то резвая, гулявшая небрежноИ загулявшаясь едва не безнадежно,Теперь она не та, теперь она тиха:Не буйная мечта, не резкий звон стихаИ не заносчивость и удаль выраженьяЕй нравятся — о нет! пиры и песнопень,Какие некогда любила всей душой,Теперь несносны ей, степенно-молодой,И жизнь спокойную гульбе предпочитая,Смиренно-мудрая и дельно-занятая,Она готовится явить в ученый светНе сотни две стихов во славу юных лет,Произведение таланта миговое —Элегию, сонет, а что-нибудь большое!И то сказать: ужель судьбой присужденоЕй весь свой век хвалить и прославлять виноИ шалости любви нескромной? Два предмета,Не спорю, милые, — да что в них? Солнце лета,Лучами ранними гоня ночную тень,Находит весело проснувшимся мой день;Живу, со мною мир великий, чуждый скуки,Неистощимые сокровища науки,Запасы чистого привольного трудаИ мыслей творческих, не тяжких никогда!Как сладостно душе свободно-одинокойГероя своего обдумывать! Глубоко,Решительно в него влюбленная, онаЦветет, гордится им, им дышит, им полна;Везде ему черты родные собирает;Как нежно, пламенно, как искренно желает,Да выйдет он, ее любимец, пред людейВ достоинстве своем и в красоте своей,Таков, как должен быть он весь душой и телом,И ростом, и лицом; тот самый словом, делом,Осанкой, поступью, и с тем копьем в руке,И в том же панцире, и в том же шишаке!Короток мой обед; нехитрых сельских брашенЗдоровой прелестью мой скромный стол украшенИ не качается от пьяного вина;Не долог, не спесив мой отдых, тень одна,И тень стигийская бывалой крепкой лени,Я просыпаюся для тех же упражненийИль, предан легкому раздумью и мечтам,Гуляю наобум по долам и горам.Но где же ты, мой Петр, скажи? Ужели сноваОставил тишину родительского кроваИ снова на чужих, далеких берегахОдин, у мыслящей Германии в гостях,Сидишь, препогружен своей послушной думойВо глубь премудрости туманной и угрюмой?Или спешишь в Карлсбад — здоровье освежатьБездельем, воздухом, движеньем? Иль опять,Своенародности подвижник просвещенный,С ученым фонарем истории, смиренноТы древлерусские обходишь города,Деятелен, и мил, и одинак всегда?О! дозовусь ли я тебя, мой несравненный,В мои края и в мой приют благословенный?Со мною ждут тебя свобода и покой —Две добродетели судьбы моей простой,Уединение, ленивки пуховые,Халат, рабочий стол и книги выписные.Ты здесь найдешь пруды, болота и леса,Ружье и умного охотничьего пса.Здесь благодатное убежище поэтаОт пошлости градской и треволнений света:Мы будем чувствовать и мыслить, и мечтать,Былые, светлые надежды пробуждать,И, обновленные еще живей и краше,Они воспламенят воображенье наше,И снова будет мир пленительный готовДля розысков твоих и для моих стихов!
А. А. Елагину
Была прекрасная, веселаТа живописная картинаСвободной жизни, та годинаДостойно-празднична была,Когда остатки вдохновенийСтудентской юности моейЯ допивал в кругу друзей,В Москве, и, полон песнопений,Стихом блистая удалым,Восторжен, выше всякой прозы,Гулял у вас — и девы-розыЛюбили хмель мой, слава им!А ныне где, каков я ныне?О! знаю, чувствую: томуДушецветенью моему,Той исторической картинеНе повториться никогда;Но ежели мои печалиМинуют так, как миновалиМои златые дни, тогдаГрешно бы, право, на досугеНе помянуть нам за виномО том гулянии моем,Как о минувшем, милом друге.Не так ли? Я почти готов,Я рад сердечно, я чужбину,Мою тоску легко покину,И прямо с майнских береговВ Москву. Вы ждете — еду, еду,Скачу, лечу, и вот как разЯ к вам, сажуся подле вас —И наливай сосед соседу!
А. П. Елагиной
Я знаю, в дни мои былые,В дни жизни радостной и песен удалыхВам нравились мои восторги молодыеИ мой разгульный, звонкий стих;И знаю я, что вы и ныне,Когда та жизнь моя давно уже прошла, —О ней же у меня осталось лишь в помине,Как хороша она былаИ, приголубленная вамиИ принятая в ваш благословенный круг,Полна залетными, веселыми мечтами,Любя студентский свой досуг, —И ныне вы, как той порою,Добры, приветливы и ласковы ко мне,Так я и думаю, надеюсь всей душою,Так и уверен я вполне,Что вы и ныне доброхотноПринос мой примете, и сердцу моемуТо будет сладостно, отрадно и вольготно.И потому, и потомуВам подношу и посвящаюЯ новую свою поэзию [145] , цветыСуровой, сумрачной годины; в них, я знаю,Нет достодолжной красоты:Ни бодрой, юношеской силы,Ни блеска свежести пленительной; но мнеОни и дороги и несказанно милы;Но в чужедальной сторонеВолшебно ими оживлялосьМне одиночество туманное мое;Но, ими скрашено, сноснее мне казалосьМое печальное житье.
145
Имеется в виду новая книга стихотворений Н. М. Языкова, изданная в 1844 г. — A. M.
П. В. Киреевскому
Ты крепкий, праведный стоятельЗа Русь и славу праотцов,Почтенный старец-собирательСтаринных песен и стихов!Да будет тих и беспечаленИ полон счастливых заботИ благодатно достохвален,И мил тебе твой новый год!В твоем спасительном приютеДа процветет ученый трудИ недоступен всякой смутеДа будет он; да не войдутК тебе ни раб царя Додона,Ни добросовестный шпион,Ни проповедник Вавилона [146] ,Ни вредоносный ихневмон [147] ,Ни горделивый и ничтожныйИ пошло-чопорный папист [148] ,Ни чужемыслитель безбожныйИ ни поганый коммунист [149] ;И да созреет безопасноТвой чистый труд, и принесетОн плод здоровый и прекрасный,И будет сладок этот плодВсему Востоку, всем крещеным;А немцам, нашим господам,Богопротивным и мудреным,И всем иным твоим врагамБудь он противен; будь им тошноС него, мути он душу им!А ты, наш Петр, ты неоплошноТрудись и будь неутомим!
146
То есть западник, возможно, Т. Н. Грановский. — A. M.
147
Млекопитающее рода мангустов. — A. M.
148
Возможно, П. Я. Чаадаев. — A. M.
149
Возможно, А. И. Герцен. — A. M.
Письма Н. М. Языкова Киреевским и Елагиным
1. И. В. Киреевскому
25 мая 1835 года
Языково
Здравствуй, мой любезнейший Иван Киреевский! Паки и паки вопрошаю тебя, что же ты делаешь — почему же ты ничего не делаешь? Вот уже две книжки «Московского наблюдателя» [150] вышли без твоего пособия; я ждал, ждал, ждал, наконец вышел из терпения и решился спросить тебя: что же ты — подобно мне? Но я, брат, имею отговорку: я был болен долго, долго — года с два — и только теперь начал лечиться. На днях приезжал ко мне из Пензы в здешних краях знаменитый и даже за морем известный гомеопат Петерсон — и пользует меня. Я жду от него спасения и полного выздоровления. А потом уже…
150
«Московский наблюдатель» — двухнедельный журнал, издавался в 1835–1837 гг. (OCR: из комментариев)
Видно, у вас в Москве сильно восхищаются драмами Кукольника: это нехорошо, это бестолково. Я следовал за развитием Кукольника, шаг за шаг, читал все, что он писал — и теперь собираю все его сочинения…
В его «Ляпунове» мне не нравятся даже те места, которые хвалит сам Шевырев, находя в них что-то шиллеровское! Что же делает Хомяков? У меня к тебе есть просьба: нельзя ли тебе достать от Баратынского стихи его, пропущенные в новом издании, — и мне переслать их, для полного удовольствия? Где твой Петр Васильевич [152] ? Об его отъезде за границу в газетах объявлено, кажется, недавно. Здесь все читают жадно повесть Павлова [153] во 2-м номере «Московского наблюдателя». Письмо А. И. Тургенева [154] могло бы быть, т. е. должно бы было быть, гораздо занимательнее, и важнее, и литературнее, — и пр. В «Московском наблюдателе» всего лучше критика Шевырева.
151
Финал драмы Н. В. Кукольника «Роксолана» (1835 г.). — A. M.
152
Киреевский. — A. M.
153
Речь идет о повести Н. Ф. Павлова «Маскарад». — A. M.
154
В 1-й и 2-й частях «Московского наблюдателя» были напечатаны письма А. И. Тургенева из-за границы. — A. M.
Всему вашему семейству мои почтения.
Весь твой Н. Языков.
Правда ли, что в пансионе Павлова [155] прибавлена плата за воспитанников? Потрудись спросить, буде можешь, и уведомь меня когда-нибудь.
Дмитрию Николаевичу и Екатерине Александровне [156] поклонись от меня. Где они?
2. В. А. Елагину
2/14 апреля 1840 года
Ницца
155
Племянник Н. М. Языкова Д. А. Валуев в 1832–1835 гг. воспитывался в пансионе М. Г. Павлова в Москве. — A. M.
156
Свербеевы. — A. M.
Достойно и праведно благодарю Вас за письмо Ваше и паче за Ваше воспоминание обо мне: оно освежает, услаждает и утешает вялую, горькую и горемычную жизнь мою под веселым небом юга, в стороне лимонов, олив и лавров и в виду средиземных вод, которые мне уже давно наскучили, как лекарственные. Нетерпеливо жду письма от Петра Васильевича вместе с известием о начале печатания песен: боюсь, чтоб он вовсе их не бросил, углубившись еще и в мир византийский. Как жаль мне, что я теперь не в Москве, что не слышу этих жарких и коренных споров о предметах важных! Воображаю А. И. Тургенева защищающимся от наших подвижников! На Петра Васильевича надеюсь, что он препобеждает своих противников: я видел меч его, я уверен, что он уже достал себе и щит веры, и камень веры, и пращицу духовную, да отражает и поражает ими латинство и лютерство!
Кстати, получили ли Вы посылку из Ганау? Ее обещал отправить к Вам Копп; это было еще в июле прошлого года, Копп надеялся отдать ее кому-нибудь из русских, его посещающих на возвратном пути восвояси. Жаль, ежели он не нашел верной оказии: эта посылка Вас бы порадовала! Впрочем, она-таки не пропадет: я буду в Ганау в июле, отсюда, накупавшись в волнах морских, отправлюсь опять в Гаштейн, а оттуда опять к Дицу [157] . Мельгунов съездит <?> со мною в Гаштейн: это меня утешает, а там, в Ганау, я как дома, — почти… В Италии мне скучнее, нежели в неметчине, и я то и дело раскаиваюсь, что забрался в эту даль: лекаря здесь дрянные, народ подлый, мерзкий и нищий, скука да и только! Стихи на ум нейдут, когда и соберусь писать — все это не так, как бы на Руси! Жду не дождусь, когда в обратный путь: здоровья, видно, мне уже и во сне не видать, хоть бы домой…
157
Владелец гостиницы в Ганау. — A. M.
Радуюсь, что Баратынский и Хомяков не оставляют лир своих: не то бы наш Парнас двинулся, как обоз, в котором тысячи немощных калек. Где теперь Баратынский? Если в Москве, то кланяйтесь ему от меня: ведь он, кажется, ездил в Крым!
Прощайте. Будьте здоровы, не ездите на пугливых и бурных лошадях и не встречайтесь с писательницами <?>.
Ваш Н. Языков.
Алексею Андреевичу [158] мое почтение. Когда соберусь с силами, напишу к нему послание с вод морских о моей жизни заморской. Меченосцу [159] жму руку. Всем Вашим мой поклон. Что же И. В. Киреевский и его повести и пр. дела литературные?