Чтение онлайн

— Но я предлагаю не нам слиться с ними, а им предложить слиться с нами. Мы и они признаем, что революция социальная, но одного их контроля недостаточно. Да и положение это у них нетвердое, колеблется постоянно. Спиридонова определенно заявляет себя максималисткой, только не говорит этого во всеуслышание и не доводит до конца своих мыслей. У левого крыла эсеров, несомненно, есть многое родственное нам…

— Однако, я знаю, товарищи, что в одном разойдусь круто со всеми вами, — в вопросе о федерации.

— Федерацию я не признаю, потому что мыслю Россию как единую страну, преследующую единые цели. Федерация — раскол и абсурд. В этом разойдемся.

Никто не возражал. Была уже поздняя ночь. Я ночевал в доме эмигрантов и на следующий день уехал из Петербурга.

23 сентября 1917 г.

Я был делегирован от местного Совета рабочих депутатов на демократическое совещание. Был и убедился в том, что пустой болтовни всюду достаточно.

Целые дни разные представители говорили одно и то же, одно и то же… Было противно, скучно и стыдно за них, не понимающих ненужности многословия. Мы понимаем, что надо заявить свою волю, но когда смакуют целыми часами давно уже пережеванное, — становится тошно. Ценны были лишь Церетели и Троцкий. Все остальное молотило и свистало по готовой дудке. И каждый считал своим долгом начинать с азов и рассказывать давно уже всем известное. Волновались, кричали, аплодировали, но ясно было, что примирить непримиримое не удастся.

Так и вышло, когда большевики покинули заседание. Часто упоминалось про гражданскую войну, и призрак ее уже реял над головами восседавших. Были фальшивые попытки примирения, были открытые угрозы. Страшный беспорядок, царивший на совещании, был в порядке вещей.

Сегодня наш комитет перешел в специально снятое для него помещение.

Без средств, почти без сил, — движимые единственным желанием поставить, укрепить и расширить начатую работу, — взялись мы за свое большое дело.

Помещение в зимнее время, плюс платный заведывающий комитетом обойдется самое малое рублей в двести ежемесячно, а средств нет. Из предполагаемых лекций провел я только одну, собрал несколько больше 100 руб. Сборы первого дня, вчерашнее самообложение (по 3 руб.) и лекция дали в общем до 200 руб., а размахнулись мы рублей уж на четыреста. Единственная надежда на лекции. Дней на десять оторвало меня совещание, теперь выбрали товарищем председателя в Совете, — так дело все и затягивается, все откладывается. А в Тейкове уже продано около полутора тысячи билетов. Никак не выберу времени съездить. Пришлось отказаться и от работы на курсах: курсы отошли на задний план.

В Совете мне предстоит большая работа: чтение лекций на фабриках, в полку, у железнодорожников. Социализм, партии, конституции… Вот приблизительный цикл лекций.

Надо приучить всех к Совету, заставить полюбись Совет, почувствовать свою кровную связь с ним.

Только сотрудников не вижу, а одному не оказалась бы работа непосильной.

Особенно в ходу теперь своеобразный упрек:

«Ну, да что с ним говорить, он ведь и социалист-то мартовский». И когда я присматриваюсь к старым социалистам в массе, — вижу, что социалисты они только по давности, но не по знанию.

Среди максималистов есть и работники 1905 года.

И вот теперь, когда мне одному приходится вести всю работу пропаганды и агитации, — вижу, что марка «старого партийного работника» совершенно ничего не дает. Они ничего не знают, даже азбуку социализма.

Правда, это все простые рабочие, люди темные, необразованные, но ведь и не знают они самых элементарных вещей.

Жажда знаний у них огромная, но усидчивости, плана работы совершенно нет. Вот ходить на собрания, заседания, совещания и т. п. — это по душе, потому что все это легко и ни к чему не обязывает: пришел, послушал готовое, даже сам поговорил — и баста. А работы упорной, незаметной и необходимой, работы над собой, над собственным арсеналом, — нет. Все они попали в партию, влекомые понятным протестом, но почти все остались рядовыми членами, совершенно не работая над собою, Мало их, руководящих и увлекающих за собою, — все больше инертные, ждущие, что работу за них выполнит кто-то другой. Потому и работать трудно, — помощников, сотрудников нет, а дело горит.

29 сентября 1917 г.

Теперь, почти через семь месяцев революции, ставится вопрос о реорганизации всего дела в Совете. Работали почти вслепую, от случая к случаю, без определенного плана.

В фабрично-заводских комитетах сборы поручались зачастую лицам ненадежным, и рабочие, вполне естественно, протестовали.

В Совете набрали целый штат служащих, а делать им нечего, потому что за всех работает один.

Подобные факты выдвинули на очередь вопрос о реорганизации Совета.

Надо будет поставить библиотеку, устраивать лекции и проч.

Все это было и раньше, все устраивалось, но как-то вразброд, без плана. Да и работников мало: всего лишь восемь — десять человек работает. А тут и всевозможные комиссии, и частные поручения, да и мало ли еще чего.

Надо проводить по фабрикам сборы, а рабочие противятся, — спеши разъяснить дело.

Нет хлеба, ситцу, — рабочие бунтуют, — спеши уговаривать.

Конфликт с хозяином, — спеши улаживать.

Просят провести митинг или прочесть лекцию, — отправляйся немедля.

А кучка работников все та же — маленькая, уставшая. Помощи ждать неоткуда.

Пробовали кооптировать, но кооптация делу помогает мало.

Словом, — недостаток работников, и только этим можно объяснить те несовершенства, которые можно наблюдать в работе Совета.

Будем верить, что по окончании войны (а дело идет к тому) придут к нам новые работники и разделят те тяготы и ту радость, которые теперь приходится брать на себя немногим.

28-го было очередное заседание членов нашего комитета. Я сделал доклад об истории максимализма. Товарищи выразили желание, чтобы я задавал каждый раз на дом вопросы, а они, продумавши, отвечали бы мне на следующем заседании. Связно рассказать не надеются, самой удобной формой первоначальных собеседований признают именно форму, вопросов и ответов.

На том и порешили.

Следующая беседа об Учредительном собрании. Доклад сделает тов. Балакин.

Жажда знания огромная, но требуется палка. Об этом даже просят сами. Таковы уж все мы, что работаем только по приказу.

Литературы за день продали что-то рублей на сорок. Словом, дело пошло. Сидоров сидит в комитете с утра до вечера и пока получает всего 50 руб. Денег нет, но думаем, что скоро наладим и эту сторону.

Еще в тот самый момент, когда мы организовали группу максималистов, некоторые товарищи определенно заявили, что они больше анархисты, нежели максималисты, и в группе остаются временно. Однако, до сих пор мы работаем вместе.

Товарищи начитались анархической литературы, прослушали две лекции Тюханова и были зачарованы сказочным царством, анархизма.

Теперь мы на грани полного разъединения. Приехавшие недавно два товарища-анархиста думают организовать здесь коммуну. Несколько человек из комитета, вероятно, уйдут, но комитет не умрет. Мы, оставшиеся, удвоим, утроим, удесятерим энергию, а комитету развалиться не позволим.