Чтение онлайн

На окнах комитета и теперь уже красуется анархическая литература, и многие даже самый комитет называют анархическим. По существу мы очень близки, и весьма вероятно, что до поры до времени работать будем совместно.

30 сентября 1917 г.

О подмастерьях в Совете говорят довольно часто. Они требуют непомерно высоких окладов, пользуются тем, что их мало, что они нужны, а заместить некем. Даже сами рабочие жалуются, что подмастерья к ним относятся скверно. Сегодня в завком ткацкой Бурылина вбежала плачущая женщина:

«…сидят, как господа, — кричала она, — и подступиться нельзя: то курит, то „на двор“ уйдет, то разговаривает с кем, — прямо подступу нет… А меня обругал, осрамил…»

Из-за подмастерьев однажды несколько дней не работало человек пятьсот ткачей. Был ропот, ткачи заявили в Совет. Помню, решено было даже устроить нечто вроде курсов для подготовки подмастерьев из наиболее пригодных и способных ткачей.

3 октября 1917 г.

Первая из намеченных мною лекций была в Кохме, еще недели три назад. Прошла она успешно. Две следующие были проведены в Тейкове. В общем, за три лекции собрали до 300 руб. Кроме того, продали максималистской и анархической литературы рублей на тридцать. В Тейкове лекции прошли так же успешно, как и в Кохме. Театр был набит битком. Несколько сот человек вынуждено было уйти обратно, так как здание не вмещает больше пятисот. С продажей литературы, как всегда, наблюдается неприятное явление: как только пустишь свободно, — непременно растащат на несколько рублей. Так было и в Тейкове, где растащили рублей на шесть. Надо думать, что в этом повинны ребята и подростки. Когда мы объявили о продаже литературы и раскинули ее по роялю, толпа нахлынула, и впереди очутились мальчуганы. За одним я приметил: взял несколько книжек, ничего не дал и спросил сдачу с трех рублей. В горячке разбирать было некогда и пришлось сдать. Но сами рабочие, взрослые, отдавали даже тогда, когда могли бы спокойно уйти незамеченными, не уплатив ни единой копейки.

Помещение театра низкое, душное. Накурили и надышали так, что после первой половины лекции я уже окончательно изморился и с большим трудом провел вторую половину.

На следующий день, говоря о Трудовой Республике, перерыва не делал и после лекции сделал небольшой доклад о продовольственном деле, после чего местные работники осветили положение дела на месте и призвали рабочих к спокойствию, опровергнув всяческие ложные слухи, распространяемые приспешниками капиталистов. Тишина во время лекции абсолютная. Некоторые полтора часа до перерыва сидели без движения. Особенно памятна фигура рабочего, опершегося локтем на передний стул, положившего голову на ладонь и так, без движения, просидевшего до самого конца. Кудрявый, белокурый рабочий, с умным, пытливым взглядом.

Билеты на первую лекцию распространили в два-три часа, а на вторую даже нехватило, так что вторую смену, кончившую в девять часов, пришлось поворотить обратно.

Тейкову надо отдать справедливость, — рабочие любознательны, неспокойны, каждый миг готовы выступить по призыву Совета. Там исключительно большевики. Иной партии даже и не существует. Большевики в Совете, комитетах, в профессиональном союзе… Они же в Земской управе, они и в Думе, где председательствует председатель Совета, тов. Коротков.

Пришлось мне быть на советском заседании. То же боевое настроение, что и у нас. Те же нелады ткачей с подмастерьями, что и у нас. Тот же неизменный вопрос повестки каждого заседания, — продовольственный вопрос.

Там за сентябрь получили рублей по двенадцати. Совет держит в своих руках рабочую массу и силою авторитета сдерживает ее от сепаратных выступлений.

Особенное впечатление произвело то место лекции, где я говорил о рабочей массе как о единой армии угнетенных и порабощенных и призывал, помимо партийных разногласий, помнить свое классовое единство и во имя его организоваться, сплачиваться теснее вокруг Советов, комитетов и профессиональных союзов.

В толпе виднелись радостные, улыбающиеся лица, сочувственные кивания головой, переглядыванье, поколачиванье по плечу и т. д.

Там до сих пор было устроено всего две-три лекции, и рабочие жаждут живого слова.

В Елюнино пригласили меня присутствовать на выборах Земской управы. Были настолько внимательны, что прислали на станцию лошадь и подкатили прямо к правлению.

Из двадцати шести гласных восемнадцать большевиков и только восемь эсеров. Как ни странно это с первого взгляда, а на деле очень понятно и вполне естественно. Я видел мужиков, годов под 50, в лаптях, в изодранных тулупах и нахлобученных шапках, и когда спрашивал: — Вы, товарищ, какой партии? — Крестьянин, чистокровный земледелец, отвечал: «Большевик».

Согласитесь, что странно это слышать от темного крестьянина, до сих пор инстинктом тянувшегося к партии социалистов-революционеров.

Причину этого следует искать в тактике самой партии эсеров. Крестьянину стало ясно, наконец, что там, наверху, что-то неладно, что настроены там слишком мирно, что, голосуя вместе с эсерами, «можно проголосовать и землю», как выразилась Мария Спиридонова, предупреждая демократию на петербургском совещании, о недопустимости голосования за коалицию.

И вот крестьяне силою вещей должны были порвать с той партией, которая утеряла былой революционный дух, силою вещей вынуждены были итти к большевикам. Они видели, что эсеры в деревне — это наиболее податливая, наименее революционная, самая зажиточная часть крестьян, т. е., что «в эсерах ходят» и лавочники — мироеды.

Эсеры в Кохме на выборах Земской управы блокировались с кадетами.

Этот факт окончательно раскрыл малоимущему крестьянину глаза и заставил его отшатнуться от эсеров.

В Кохме гласных большевиков двадцать два человека, остальных двадцать восемь. И вот эти двадцать восемь отказались от работы в управе, желая все взвалить на большевиков и дискредитировать их окончательно, всячески вредя и не помогая им в повседневной работе. Такая же картина наблюдалась и в Елюнине, где эсеры отказались дать своего представителя в управу, несмотря на то, что большевики предлагали им одно из трех мест.

Говоря о личном впечатлении, замечу, что все эсеры, которых я там видел, произвели на меня прежде всего впечатление людей с коммерческой жилкой, буднично-практических, совершенно неодухотворенных какою бы то ни было высшею идеей, жалких скудоумов и возмутительных саботажников.

Они, собственно говоря, самые определенные мелкие кадетики, примкнувшие к эсерам лишь потому, что тактика эсеров совершенно не отличается от тактики кадетов и не грозит ввергнуть их в пучину борьбы.

Впечатление было у меня тяжелое и вместе отвратительное.

К эсерам перешел один из рабочих, получающий теперь до 300 руб. при готовой квартире и т. д.

Собственно, теперь он уже числится служащим. Рабочие помнят его как хорошего организатора-эсдека еще с 1905 г. и только диву даются, как могла его перекувырнуть эта сравнительная материальная обеспеченность…

Крестьянская Россия раскалывается. Отовсюду слышим, что крестьяне то здесь, то там провели в волостное земство большевиков. Это слишком характерно, симптоматично и показательно для оценки эсеровской тактики, которая даже Землей и Волей, писанными на бумаге, не может удержать крестьян в своих рядах. А когда-то было чем гордиться, было за кем итти, было за что бороться.

4 октября 1917 г.

Надолго останется в памяти этот проклятый день.

Измученные голодом, получив за месяц по 10–11 ф. ржаной муки, рабочие задрожали перед возможностью голодной смерти в самом ее настоящем, действительном виде.

Муки нет ни пылинки. Надежды на получение также нет. Возбужденные, плачущие приходили в Совет голодные женщины и просили как-нибудь помочь голодным ребятишкам, оставленным дома. Мы, разумеется, помочь ничем не могли. Тяжело и страшно было смотреть и слушать вереницу голодных рабочих, пришедших в самую тяжелую минуту к Совету, прибегнувших к нам, как к последнему своему оплоту, своей последней надежде.