Чтение онлайн

Я, признаться, стою в раздумьи. Группа гибнет. Начинают притекать новые члены, — незнакомые, чужие люди. Строгость подбора начинает ослабевать. Еще нет жестоких ошибок, еще не проползла гадкая нечисть, но чувствую, вижу я, что жадные ее взоры устремлены на нашу группу, что скоро она пожалует к нам.

А прежняя строгость, товарищеская дисциплина, — все это, несомненно, ослабело; все мы как-то распустились, многие поняли до безумия по-ребячески идею безвластия. Дело рассыпается. Оно еще не рассыпалось, но на пути к тому. Тяжело присутствовать при этом падении, при развале той храмины, которая строилась при моем ближайшем участии. Сколько тут было положено труда; сколько было тут затрачено усилий. И вот теперь она начинает рассыпаться. Уйти… но вот в чем дело: я уезжаю почти на целый месяц в Екатеринодар. Что мои сотоварищи будут делать без меня, уйдя от Александра, который, несомненно, без меня будет вести дело? Я их оставлю на мели. У них не будет руководителя, а им — неопытным, мало-развитым, с трудом разбирающимся в сложной действительности, — им руководитель нужен. В противном случае будет или понапрасну теряться время в ненужных разговорах, чему тысяча примеров, или вовсе не будут собираться. Вот положение! Нужен выход.

По всей видимости на время придется сохранить единение и сохранить его исключительно для товарищей. Мне неизбежно придется уехать. Они одни останутся без руля и без ветрил. И несколько опешат, увидят, что я их увел за собою, а сам уехал. Является вопрос: а не лучше ли будет им совсем не работать, нежели работать под руководством (а оно, несомненно, всегда налицо, даже в самой архи-анархической организации) Александра?

Нет, — думаю, что в работе с ним они получат больше. В моих руках судьба этих немногих, дорогих сердцу товарищей. Обдумывая и передумывая, ради них решаю сохранить временно единение, остаться в группе. Но по приезде поведу отчаянную кампанию против ура-анархизма, который начинает побеждать истинный анархизм.

23 апреля 1918 г.

Вот и хорошо, что обождал с решением: теперь я на вопрос уже смотрю иначе и остаюсь в группе не только потому, что это необходимо, как временная мера, но и потому, что нам необходимо единение вообще. Наша группа небольшая, всего человек тридцать. Если расколемся, — распылим силы, и работа «для идеи» сойдет на нет. Мы успокоим, правда, личные прихоти и перестанем петушиться, но дело, живое и нужное дело много потеряет в результате этой операции. В сущности — что заставляет нас разойтись? Разномыслие по некоторым вопросам.

А разве может быть, говоря вообще, единомыслие по какому-либо, даже крошечному, вопросу?

Нет, не может. И, логически рассуждая, мы должны будем разойтись и работать в одиночку. Мы от этого, быть может, и выиграем, но дело, несомненно, проиграет.

Были у меня, правда, и другие соображения, сильные соображения хотя бы относительно товарищеской дисциплины, но, скажу откровенно, я сгустил тона: эта строгость живет до сих пор, и ни один член еще не принят «с кондачка».

Вчера даже был такой случай: один из лучших товарищей, т. Муссатов, заявил, что предшествующей ночью, нетрезвый, он попался на обход. Его записали, отобрали бумагу, выданную группой (осмотреть особняк Скорынина), отобрали и револьвер. Долго мы обсуждали этот вопрос, много высказывали соображений, но никто не высказывался против товарищеского наказания, — все понимали, что без последствий оставить этого дела нельзя.

Эти разговоры не были лицемерными кривотолками о сучке в глазу брата, когда в своем глазу целое бревно, — это была истинная, неподдельная жажда во что бы то ни стало спасти, оградить честь и репутацию группы.

Порешили на том, что на месяц он исключается из членов группы, о чем осведомляем через печать. Винтовка, граната, — это все остается у него, ибо доверие к нему, как к надежному товарищу, отнюдь не поколеблено происшедшим фактом. Призвали, по-товарищески объяснили, — он понял, разумеется, нас, как и надо было понять, принял и даже одобрил наше решение, как ни горько попадать в печать с подобною аттестацией. Так пришлось мне вчера убедиться, что дисциплина товарищеская у нас еще жива, что сами мы, все вкупе, стоим на страже интересов общего дела.

В воскресенье было собрание, вчера другое — два подряд.

Первое — в Совете, второе — в новом нашем помещении в доме Скорынина. От минувшего четверга до воскресенья некоторые товарищи, по-видимому, одумались, размыслили и остереглись создавать раскол в группе. Когда вопрос дебатировался вновь, после, разумеется, предварительного собеседования, — результат получился иной: за мое предложение— известить Совет — (голосовало четырнадцать, против, кажется, пяти или шести.

Извещение приняли в такой редакции:

«Иваново-Вознесенская группа анархо-синдикалистов доводит до сведения Совета, что ею занят дом Скорынина для помещения там комитета группы и редакции.

Ответственные члены группы: Фурманов, Сидоров и Пузанов».

Подано заявление было на имя Совета, а рассмотрено было даже не Исполнительным комитетом, а президиумом.

На следующий же день, т. е. вчера, нам прислали бумагу, приблизительно такого содержания:

Исполнительный комитет предлагает дом не занимать, а ежели занят, — через два дня чтобы был очищен.

Смысл отношения был именно таков. По этому поводу было у нас вчера долгое совещание.

Порешили на следующем:

Решение президиума еще не решение Совета: может-быть, даже и Исполнительный комитет перерешит это постановление. Если же нет, — мы поднимаем вопрос на советском заседании. Пока что остаемся в захваченном доме. Пусть приходят и прогоняют, — сопротивляться, отстреливаться не будем. Но мы вопрос поставим на обсуждение всего Совета и думаем, что он решит по-иному.

Придется может быть, вообще поставить вопрос о доверии Совета к группе Совета (а не к партии большевиков).

Потом разбирался вопрос о дальнейшей работе группы и распределении этой работы среди членов. Александру Чернякову поручено составить примерную программу работы. Здесь, в огромном доме (если только удержимся), необходимо создать клуб анархистов. А там потребуется и библиотека. По этому вопросу также было не мало высказано сомнений и положительных соображений.

Взять библиотеку можно у Александра Горелина, библиотека прекрасная.

На его же лошадях и перевезем — со всем, со шкафами и проч.

Но ведь нужен библиотекарь, а на большую, хорошую — так еще и хороший библиотекарь. Найдем человека или нет?

Затем необходимо для хорошей бибилотеки ставить карточную систему, нужен картон (бристоль), а следовательно и деньги.

Дальше: взяв мало, не потерять бы много. Может быть, взяв библиотеку у Горелина, мы перепугаем всю остальную буржуазную свору, и она припрячет все книги.

Ну, человека, положим, найдем, — сами займемся, я некоторым товарищам помогу освоиться, и дело пойдет.

По второму вопросу — думаем, что придется пока жить паллиативами: собирать на лекциях, от продажи литературы, добровольные пожертвования самих рабочих.

Но все это, несомненно, паллиативы. Дальше — книги ежели и спрячут, то не увезут же в Африку — у нас же останется.

Вопрос о средствах, действительно, острейший вопрос.

Толкаемые жизнью мы неизбежно идем на единовременный акт, — например, на экспроприацию.

Жизнь у нас закипела.

Сил, повидимому, хватит. Во всяком случае на первые шаги. Только имеется у меня опасение: не зашиться бы. Оборудование дома, типографии, издание газеты, создание библиотеки — на все это нужны большие силы, а таких больших сил у нас не найдется. На первые шаги — да. А потом?