на главную - закладки

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Том 5. Стихотворения, проза
на обложку

Бальмонт Константин Дмитриевич
Шрифт:

Хабаровск,

1916, 13 апреля

Лунный серп

Лунный серп ушел за гору И глядит из-за нее. Спать спокойно мне бы впору, Сердце милое мое.   О тебе во сне мечтая,   В час течения планет   Над Землей в объятьях мая,   Разодетой в майский цвет. Но в качании вагона, Во вращении колес Слышу звук чьего-то стона, Тихий шелест многих слез.   И межь тем как поезд змейный   Огибает горный склон,   Не луной благоговейной   Преисполнен полусон. Разорвалось мирозданье, В жуткий срыв раскрылась дверь. Несосчитанность рыданья, Непредвиденность потерь.   Затуманенные люди,   Ярость пропасти без дна,   О, когда же в новом чуде   Будет новая луна?

Маньчжурия, КВЖД,

1916, 23 мая

Над Байкалом

Над застывшим Байкалом, Над горами и в боре, Чарованием алым Разливаются зори.   На мгновенье аилы,   Целый час розовея,   Просыпаются скалы,   Неохотно серея. Вековые изломы Нависающе-косны. Здесь для зверя хоромы, Здесь высокие сосны.   Отошедшим туманом   Обнажаются ямы.   След пробитый кабаном,   Чащ природные храмы. Кто здесь молится водам? Что гудит над холмами, Вековым хороводом И густыми псалмами?   Это – озером скрыты   Под водою соборы,   Под водой не забыты   Довременные хоры.

Байкал,

1916, 26 мая

Весенние

Березы, и сосны,    И кедры, и ели, И ладан тот росный,    Что дышет в их теле, – Лисицы, и волки,    И лось, и медведи, И звонкие пчелки –    Все в ласковом бреде. О, пышные ели,    О, стройные сосны, Ветрам вы свирели,    Вы все светоносны. О, кедры, вы мудры,    И песня вам спета, И вы златокудры,    Играния света. Я видел, как белка    Хвостом колдовала, Что в речке, где мелко    Вода прибывала. И в лесе, где чащи    Весною зелены, Все чаще и чаще    Цвели анемоны. Межь синих фиалок,    Еще, не простые, От солнечных прялок,    Цвели золотые. И лютик, что жарким    В Сибири зовется, Был пышным и ярким,    Здесь луч его льется. И капля росинки,    Качаясь на травке, Вдруг стала травинке    Головкой булавки. И вся заиграла    Для радости глаза, Мерцаньем опала,    Гореньем алмаза. Как дымка блестела,    Играя и тая, И к Богу летела,    На выси Алтая.

Путь к Омску,

1916, 29 мая

В лесу

Я укрылся, точно птица, Между лиственных громад. Любовалась медведица На веселых медвежат.   Малодневные. Четыре.   Оживала тишина.   Их ласкала в свежем мире   Эта первая весна. Веселясь в звериной ласке, Кувыркались по траве. От движенья реют сказки В каждой детской голове.   Двух братишек их сестрица   Оттузила по спине.   И ворчнула медведица:   «Это видеть любо мне». А четвертый медвежонок Был как будто не у дел, И как будто бы спросонок Прямо в солнце он глядел.   А от солнца – на поляну,   От поляны – в синий лес.   Пересказывать не стану,   Сколько было всех чудес. Все, что в мире здесь от Бога, На своей живет черте. И звериная берлога Видит сны о красоте.

Путь к Омску,

1916, 29 мая

Тайга

  Сто верст пожара,   Откуда он? Сокрылось солнце в клубах пара, Затянут дымом небосклон.   Ползет шипенье,   Горит тайга. Огнистых змеев льется пенье, И бьет поток о берега.   Вся в синих дымах,   И вся в огне. Приют видений нелюдимых, Бродяге, ты желанна мне.   Тайга, ты тайна   В пути слепом. Твоя нетронутость бескрайна, В тебе бездомному есть дом.

Подъезжая к Омску

1916. 29 мая

Лестница сна

Сначала раскрылось окно, И снова закрылось оно, А дух опустился на дно.   И сделалась вдруг тишина Такою, как ей суждено   Бывать, если встала луна,   Молчать, ибо светит она. Сначала, в сомкнутости глаз, В тот тихий тринадцатый час, Возник от луны пересказ,   Приникших до чувства лучей. И где-то светильник угас,   И где-то блеснул горячей.   Был дух равномерно-ничей. Потом распустился цветок, И он превратился в поток, Беззвучно текуч и глубок,   Из красок, менявших свой цвет. И дух он тихонько увлек   В качавший все тайны рассвет,   Где путь задвигает свой след. Тогда зачарованный слух, Тогда обезумленный дух Зажжется и снова потух   В себя запредельности взяв. Но тут звонкогласый петух   Пропел для рассветных забав.   И росы мелькнули меж трав.

С.-Петербург,

1916, 5 июня

Оконце

Я смотрю на волю снова Из оконца слюдяного. Непрозрачная среда, Все же небо сверху звездно, Светит ночью многогроздно, И Вечерняя Звезда Мне является богатой, Увеличенно косматой, Словно все кругом вода, Я, водою тесно сжатый, Вверх смотрю со дна пруда. Нет, конечно, я не рыба, Неуютно жить в пруду, Но, пока весь мир в бреду, Здесь я с грезой речь веду. Снег и лед. За глыбой глыба. От излома, от изгиба, В сердце ждущее мое Светом входит острие. Пляска ломких алых граней Держит мысль в цветном тумане. Греза – жизнь. Вступи в нее. Радость – быть в своих основах, Каплей в бешенстве зыбей. В далях дней доледниковых, Позабытых, вечно новых, Смену красок, все скорей, Видеть в зорях янтарей. В том свершающемся чуде, Где лишь после будут люди, Я смотрю на бег слонов Я любуюсь с мастодонтом Беспреградным горизонтом, В реве близких облаков. В довременной я Сибири, Где и ветер в белой шири У стает порой летать. Упадет и над беспутным, Взрывным, вспевным, поминутным, Чуть смущая тишь и гладь, Буря спит, ворчунья-мать. Ветер с ветром. Вон их стая, У червонного Алтая, Зацепились за скалу, И в пещерах тешат мглу, Снег растаял. Орхидеи Раскрывают емкость чаш, Воздух пьют. И мыслят змеи: – полночь наша. Полдень наш. Мамонт шествует мохнатый, Пышношерстный носорог. И громовые раскаты, На скрещеньи их дорог, В бубен бьют и трубят в рог. Месяц с солнцем заглянули В глубь разверстую горы. Камень к небу вспрянул в гуле. Час вулкана. Час игры. Час, что любят все миры. Золотая крепнет жила. Солнцезернь. Цветет. Пора. И луна посторожила, Чтоб содружно шла игра Бледных блесток серебра. Хоть травинки запредельной В глубь укрылась, в изумруд. И среди скалистых груд Огнецвет, как звон свирельный, Брызнул сказкой там и тут: Жуть измены влил в опалы, Тени всех минут – в агат, И поджег желанья алый Влил в рубин, вшепнул в гранат, В страсть вошел, нельзя назад. Кто полюбит, тот безбрежен, Он ведом лучом звезды, Хоть сидит он, тих и нежен, У оконца из слюды.

Москва,

1917, 16 декабря

Сорока

У сороки странный фрак. Пусть бы черный. Это так. Но, чтоб фрак был черно-белый, И на бабе ошалелой, На нахальной и такой, Что, едва ты в лес ногой, Так стрекочет и хохочет, Точно черт ее щекочет. Ты из каторги бежишь, В глушь тайги, в лесную тишь. Ты бежал. Не тут-то было! Все кругом заголосило. В ликованьи ста сорок, Будешь пойман в быстрый срок. Бойся бабьего восстанья, Ведьм крылатых стрекотанья.

Сэн-Брэвен-Сосны,

Бретань,

1921, 10 августа

Георгию Гребенщикову («Тебе, суровый сын Сибири…»)

Тебе, суровый сын Сибири, Что взором измерял тайгу, Привет в изгнанническом мире, На отдаленном берегу.   Ты выпытал в крестьянской доле,   Как творчески идет соха   И как в страданье и неволе   Тоска взметает взлет стиха. Ты видел, мысля и мечтая, Какого требует труда В горах червонного Алтая Золотоносная руда.   Ты принял светы талисмана   В пурге, прядущей долгий вой,   В гортанном говоре шамана,   В котором крик сторожевой. И, много раз в тоске немея, Душой богат, но долей сир, Ты восхитился ликом Змея, Который весь объемлет мир.   Не тем, с кем говорила Ева,   Кто яд из пропасти исторг, –   Ему я не спою напева   И ты не подаришь восторг. Мой Змей вздымает океаны, Он говорит через тайфун, Им уготованные раны Я утоляю звоном струн.   Его могучие извивы   В сибирских видел я лесах,   Где изумрудные заливы   Лелеют творческий размах. Где ствол раскидистого кедра Как довременный исполин, И, затаясь в земные недра, С алмазом говорит рубин.   Да будет завтра день твой новый –   Как матери родимой зов   Туда, где реки бирюзовы,   Где много милых голосов. А ныне, с возгласом приветным, Ты, разглядевший тайный лик, Прими в Провансе многоцветном Бретонской чайки взлетный крик.

Сен-Бревент-Сосны

Бретань

1922. 11 февраля

Георгию Гребенщикову («Когда в прозренье сна немого…»)

Когда в прозренье сна немого, Таясь в постели, как в гробу, Мы духом измеряем снова Всю пережитую судьбу, –   Передвигая все границы   Того, что понимаем днем,   В лучах нездешней огневицы   Мы силой бывшего живем. Мы ведаем, что существуем Не от среды до четверга, И дух наш радостью волнуем, Все раздвигая берега.   Душа – ответ. И мы не спросим,   Мы видим в четких письменах,   Что там, где древле был ты лосем,   Я белкой в тех же был лесах. Когда с рассветом дымно-алым Ты пил студеную волну, Над тем же плещущим Байкалом С сосны я прыгал на сосну.   Ты, чувствуя, что близко волки,   Был изваяньем пред врагом,   А я сосновые иголки   Сбивал играющим прыжком. Терялись волки в дикой слежке, Ты мерно шел по склону вниз, А я кедровые орешки Проворными зубами грыз.   Когда ж все в мире было тихо,   Был пляс в зверином сердце ал:   С тобой – покорная лосиха,   Я белкой с белкою играл. И, острый коготь в ствол вонзая, Взбегал я, хвост свой распушив, И, тишь прервав лесного края, Твой зычный голос был красив.   Ты смотришь в зеркало возврата?   Есть в сердце тысяча очей.   Наш лес, где были мы когда-то,   Он до сих пор еще ничей. В тысячелетьях потонули Тот лик, тот бор, тот день, тот час. Тогда мы не дождались пули, Теперь облава против нас.   Но в нас живет душа живая.   И зыбим солнечный мы смех,   Ты – словом целину взрывая,   Я – в стих роняя красный мех.

Париж,

1923, 25 февраля

Русский язык

Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья.   В нем воркованье голубя весной,   Взлет жаворонка к Солнцу – выше, выше.   Березовая роща. Свет сквозной.   Небесный дождь, просыпанный по крыше. Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце.   И снова ровный гул широких вод.   Кукушка. У колодца молодицы.   Зеленый луг. Веселый хоровод.   Канун на небе. В черном – бег зарницы. Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины.   Соха и серп с звенящею косой.   Сто зим в зиме. Проворные салазки.   Бежит савраска смирною рысцой.   Летит рысак конем крылатой сказки. Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там – смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали.   Чу, рог другой. В нем бешеный разгул.   Ярит борзых и гончих доезжачий.   Баю-баю. Мой милый. Ты уснул?   Молись. Молись. Не вечно неудачи. Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем – там, в синем – о родном пороге.   Подснежник наш всегда прорвет свой снег.   В размах грозы сцепляются зарницы.   К Царь-граду не ходил ли наш Олег?   Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы? И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге.   Поняв, что речь речного серебра   Не удержать в окованном вертепе,   Пойдешь ты в путь дорогою Петра,   Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи. Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре.   Ты клад найдешь, которого искал,   Зальешь и запоешь умы и страны.   Не твой ли он, колдующий Байкал,   Где в озере под дном не спят вулканы? Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы.   Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог,   Как радуга над нашим водоемом.   Ты в черный час вместишься в малый вздох,   Но Завтра – встанет! С молнией и громом!
1-181920212223242526272829303132-97
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com