В тайге, где дико все и хмуро,Я видел раз на на утре дней,Над быстрым зеркалом АмураТринадцать белых лебедей. О нет, их не тринадцать было. Их было ровно двадцать шесть. Когда небесная есть сила И зеркало земное есть.Все первого сопровождаяИ соблюдая свой черед,Свершала дружная их стаяСвой торжествующий полет. Тринадцать цепью белокрылой Летело в синей вышине, Тринадцать белокрылых плыло На сребровлажной быстрине.Так два стремленья в крае дикомУмчались с кликом в даль и ширь,А солнце в пламени великомОзолотило всю Сибирь. Теперь, когда навек окончен Мой жизненный июльский зной, Я четко знаю, как утончен Летящих душ полет двойной.
Шатэлейон,
1924, 10 июля
Сибирь
Леониду Тульпе
Сибирь – серебряное слово.Светясь, ему сказать дано,Что драгоценней в ней основа:В Сибири золотое дно.И златоверхого АлтаяЗаря, смотря и в высь, и в ширь,Гласит, под солнцем расцветая,Что будет вольною Сибирь.
Капбретон,
Ланды,
1931, 10 ноября
Зимний час
Заяц, выторопень серый,Разговаривал с Зимой.Говорил он: «Ты без мерыНежный мех морозишь мой». А она ему: «Голубчик, Ты померзни, ничего. Так нарядней твой тулупчик, Чисто держишь ты его».И зимой прозрачней воздух,Мягко стелются снега,Для зверья лесного роздых,Дальше чувствуешь врага. Сердце заячье – лишь в слухе, Косоглазый полуслеп. Но ушканчик остроухий Скрылся, хмурый, в свой вертеп,Там ждала его зайчиха,Наготовила тепла.Лес молчит, и тают тихоВ синеве колокола. Завтра праздник богомольный, Синь над снегом небосклон. Близко слышен недовольный Крик скучающих ворон.Как боярыня седая,К людям шествует Зима,Лютой стужей расцвечаяОпушенные дома.
Капбретон
Ланды
1927. 3 февраля
Златорогий
Златыми рогами, златыми рогами
Весь двор освещу…
Пермская песня
Клок ущербной Луны, переметная тень,На широких полях белоснежны снега,Словом сказки одет, пробегает олень,Свет копыт серебро, золотые рога.Закрутилась метель от полей до полей,Лунный клок стал не клок, взвейных светов поток,Золотые рога замелькали быстрей,И хрустит по снегам четверной среброскок.На мгновенье олень призамедлил свой бег,Приутихла метель, проблеснули снега,Вовсе стал, и растут, озаряя весь снег,Золотые рога, золотые рога.От небес до небес по снежистым полямПереметная тень пробежала на склон,Опрокинулась в яр, взвился снег по краям,И зареял вокруг златозвук, светозвон.У оленя во лбу та блистает звезда,Что водила волков до чужих берегов,И вещают о той, мысль о ком – навсегда,Золотые рога, крутоветви рогов.
Бордо-Буска,
1928, 17 декабря
Бубен
В медный бубен ударяя,Звонко сокола он пел:«Птица – пламя, птица – злая,Птица – Солнце, сокол – смел. Он в горячем перелете Сразу небо пресечет. С ним добыча на охоте – В полный месяц – полный счет.Месяц срезанная щепка –Счет добычи без него.Бьет он метко, бьет он крепко,Не пропустит никого. Он недолго ведал руку, Призакрытый клобучком. Знает меткую науку – Громом падать над врагом.Заяц рябью метит тропы,Путь для цапли вышина,Ветер в беге антилопы,От него им смерть одна. Голубь гулил – тикал – такал, Млел, что синь на ярлыке. Чуть мелькнул мой белый сокол, Голубь – вот, в моей руке.Не продам я птицу эту,Дорожишься, путник, зря.Он был послан Баязету,В выкуп франкского царя. Кубла-хан перелукавил С ним три тысячи лисиц. Сам персидский шах восславил Хватку молнию меж птиц.Впился в Индии он с махуВ крепковыю кабану.Ты даешь мне денег? Праху?Лучше я продам жену!» – Так киргиз напев сугубый Вдруг нашел, чтоб мне пропеть. И, смеясь, белели зубы, Златом в бубне рдела медь.Зыком в небе многотрубноВскликнул голос журавлей.Звуки песни, всплески бубнаВоскрылялись все светлей. Зависть к дикому киргизу Я учуял, весь горя, В час, как в огненную ризу, Облеклась в степи заря.
Капбретон,
Ланды,
1927, 4 марта
Голубая подкова
Георгию Гребенщикову
В этих минутах, залитых родимым солнцем, зелено-голубых от леса и небес…
Гребенщиков, Трубный глас, гл. 3
Неоглядная равнина от стальной, далекой щетины леса до голубой подковы небосклона…
Гребенщиков, Сто племен с единым, гл. 3
1
Солнцезахваченным бродил я много в мире,В тех странах, где на всем лишь солнечный закал.Но жаром он и там, в раскинутой Сибири,Где внутренним огнем всегда кипит Байкал.Сибирские леса – земная небу риза,В разлитии степей сверкает песнь, звонка.Там братски полюбил я легкого киргизаИ дымнотеплую кибитку калмыка.Там каждый, подходя, мне улыбался вольно,Там каждая душа собой являла ширь.В фиалках, в ландышах, невестна, хлебосольна,Простором исполин, великая Сибирь.А пирамиды льда при вскрытии Амура,А чаши орхидей, где думал чуять цепь.Алтай. Полет орла. Два дня, что смотрят хмуро.Семь дней – златоогонь. Вся солнечная степь.Но я сейчас в стране, где мысли в узких путах.Тоскую длительно. Дух жизни здесь исчез.И лишь с тобой опять я в солнечных минутах.Зелено-голубых от леса и небес.
2
Ты сто племен с единым в гуле звона Качнул, их замыкая в мудрый сказ.До голубой подковы небосклона Зажегся снежный пламень и не гас.Чубек, рыбак, любимец Енисея, Их три – Чубек, тайга и Енисей.Без слов поет Чубек, шаманно млея, О рыбине с жемчужиной очей.А у жены Чубековой есть шубка, Не сосчитать оленьих лапок в ней.Чубекона жена – она голубка, Чубек же, голубь, хан средь голубей.Но царь послал поклон до Енисея, Чубек оставил чум свой и жену.Прощай, тайга. От блесток снега млея, Чубек на лыжах мчится на войну.Там далеко, где льды – хрустальным лугом, Где вьет пурга над Леной вой и гул.Средь сполохов, там за полярным кругом, Без солнца бьет песцов якут Туртул.Из узких глаз зрачки – как звезды ночи, «Поход. Война. Зовет тебя сам царь».Якутский день – полгода, не короче, И ночь якута долгая, как старь.И мысль якута – снежные туманы, Метель ведет напев в одну струну.Цари якутских сказок щедры, пьяны, Туртул на лыжах мчится на войну.Царицы дочь, красавицы Ангары, Байкала внучка, Енисей – жених,Рекой Тунгуской все зальем пожары В душе тунгуса. Сны? Зальешь ли их.Тунгус поет так тонко и певуче, Не различишь, не ветер ли поет.Спит наяву. В одной все звезды куче. Всех любит он. Душа его как мед.Уйби-Кута, тунгус, ребенок малый, «Помочь царю» он понял мысль одну,И вновь к невесте, в куст малины алой. Уйби-Кута уходит на войну.Так всех – так всех – обманом – заманила В свое жерло свирепая война.И сто племен с единым – это было, Но тех племен вся сказка – где она?От леса, где мы спим, в разгуле звона. Мы, мертвые, среди бездушных плит,До голубой подковы небосклона Зажегся вещий пламень – и горит.
Кламар,
Сена,
1934, 12 мая
Моя любовь
Вступая в мир, мы в дом вступаем отчий,Нас нежит мать, баюкает нас няня,Роняет нам свой свет и отсвет счастье,Родная речь промолвит нам: «Желанный!»,Всех звезд в мечты нам набросает полночь,Привет тебе, моя любовь, Россия!Из всех былин желанней мне Россия,Взгляд матери и кроткий голос отчий,Заря с зарей, им чуть раздельность – полночь,Июнь прозрачный, что-то шепчет няня,Дремлю, горит лампадки свет желанный,И свет и тень – во всем ребенку счастье.Галчонка принесли, какое счастье,Простых подарков не сочтет Россия,Кормить галчонка – пир души желанный,С птенцом дитя играет в разум отчий,И сказку мне рассказывает няня,Что сокол – день, а ворон с галкой – полночь.Смеясь, на волю выпустил я полночьИ сердцем знал, что в черных крыльях счастье,О светлых птицах досказала няня,Жар-птицей назвала себя Россия,И разве не костер – весь дом мой отчий,И разве не огонь – наш гость желанный!Кто сделал так, что весь мой свет желанныйУпал в нерассекаемую полночь?Из далей запредельных образ отчийВернет ли мне мое родное счастье?Леса, поля, калина, степь, Россия,На грани лет ты будешь ли мне – няня?Там где-то между звезд чуть шепчет няня:«Терпи, терпи – твое придет, желанный!»,Тоска к тоске, мне мечет клич Россия,Чтоб я не закреплял тоскою полночь.И край чужой, мне не даруя счастья,Дает мне страсть – любить лишь край мой отчий.Мой дом, мой отчий, лучших сказок няня,Святыня, счастье, звук – из всех желанный,Заря и полночь, я твой раб, Россия!
Париж
1926. 9 мая
Под новым серпом
Часть первая
1
Четыре котенка нежатся на теплой завалинке, разогретые лучом весеннего солнца. Они вертятся, льнут друг к другу, ложатся – один на спинку, другой на бочок, поднимают кверху лапки, ловят что-то воображаемое, мурлычат, сверкают глазенками, и у каждого на уме свое, у одного непохожее на то, что у другого, все они грезят по-разному. Они от одной матери, и мать серая, но они все разные: один черный, другой тоже черный, но с белой грудкой, и третий рыженький, а четвертый пестрый. Когда они вырастут, они и вовсе будут разные по нраву. Один будет тихонько мурлыкать и все больше лежать на лавке и смотреть в окно, а другой будет честно ловить мышей, а третий полюбит подстерегать птичек, а четвертый все будет таскать со стола, как его ни наказывай, будет смотреть на хозяйку получестными, лживыми глазами, и, что с ним ни делай, воровское сердце будет вовлекать его в воровство.
Вон у рябой курицы сколько желтеньких цыплят. Все они желтенькие и точно игрушечные. Как будто их нарочно сделали на Пасху, чтобы дети на них тешились. Но и у них будет у каждого особый нрав. Только люди, живущие в больших городах и не видящие природы и всего, что в ней, воображают, что все существа одной породы одинаковы. Так точно европейские путешественники, в первый раз приехавшие в Африку, находят, что все негры на одно лицо. Потом они узнают, что это не так. И когда в деревне под утро поют петухи, четко можно услышать, у какого петуха голос всех чище и звончее. И тоже ведь есть где-то бои петухов, и некоторые из них – совсем герои, даже бывают прославленные.