Чтение онлайн

Gen`eve. Mardi. 15/27 septembre 1864

Ma fille ch'erie. Dans quelques heures je vais `a confesse et puis je communierai. — Oh, prie pour moi. Demande `a Dieu de me faire gr^ace, gr^ace, gr^ace! De m’^oter de l’^ame cette horrible angoisse, de me sauver du d'esespoir, mais autrement que par l’oubli, — non, pas par l’oubli… Ou bien que dans Sa mis'ericorde il daigne abr'eger une 'epreuve au-dessus de mes forces…

Oh, qu’elle-m^eme interc`ede pour moi, elle qui doit sentir mon trouble, mes angoisses, mon d'esespoir, — elle qui doit en souffrir, — elle qui a tant pri'e — tant pri'e dans sa pauvre vie mortelle que j’ai remplie d’amertume et de douleurs, et qui pourtant n’a jamais cess'e d’^etre une pri`ere — une pri`ere pleine de larmes devant Dieu.

Oh, que Dieu me fasse la gr^ace, dans quelques heures d’ici, de me permettre de dire, avec le m^eme accent qu’elle, ces mots que je lui ai entendu distinctement prof'erer la veille de sa mort: «Верую, Господи, и исповедую…»

Aujourd’hui il y a eu six semaines qu’elle n’est plus, — et que j’ai commenc'e `a reconna^itre de moins en moins le monde que j’ai habit'e jusque-l`a… C’est cette horrible angoisse que je vais demander `a Dieu de faire cesser — pour que je puisse me retrouver moi-m^eme, et retrouver aussi tout ce qu’il m’a laiss'e encore, — d’affections sinc`eres et d'evou'ees et que je m'erite si peu…

Ma fille ch'erie, un mot pour toi personnellement, dans ce moment de sinc'erit'e absolue… Je te jure, ma fille, que dans tout ce que je t’ai dit dans ma lettre, il n’y a, pour ce qui te concerne, non seulement la moindre intention de bl^ame, m^eme le plus mitig'e, mais que d’un bout `a l’autre pas un mot qui ne soit un cri de sympathie — pas m^eme le mot de d'eraison* que j’ai 'ecrit avec amour, comme pour 'etablir, pour constater un lien, un rapport de plus entre toi et ton pauvre p`ere, — d'eraison soit, que Dieu, dans sa mis'ericordieuse justice, peut seul appr'ecier, — mais que les hommes, dans leur partialit'e forc'ee et fatale, jugeront toujours sans 'equit'e, comme sans intelligence.

Mais que Celui qui voit tout et qui peut tout, daigne aussi faire gr^ace `a tous… Ma fille et vous tous qui m’aimez, pardonnez-moi…

Женева. Вторник. 15/27 сентября 1864

Моя милая дочь. Через несколько часов иду на исповедь, а затем буду причащаться. — Помолись за меня. Моли Господа ниспослать мне помилование, помилование, помилование! Освободить мою душу от этой ужасной тоски, спасти меня от отчаяния, но не путем забвения — нет, не забвения… Да сократит Он в своем милосердии срок испытания, превышающего мои силы…

Да вступится за меня она, она, которая должна чувствовать мое смятение, мою тоску, мое отчаяние, — она, которая должна от этого страдать, — она, так много молившаяся — так много молившаяся в своей печальной земной жизни, переполненной по моей вине горечью и болью и все же ни на миг не перестававшей быть молитвой — слезной молитвой, возносимой к Богу.

Да дарует мне Господь милость, дозволив сказать через несколько часов те же слова и с тем же чувством, с каким — я слышал — она ясно произнесла их накануне своей смерти: «Верую, Господи, и исповедую…»

Сегодня минуло шесть недель с той минуты, как ее не стало, — и как я начал отчуждаться от мира, в котором жил до тех пор… Я буду просить Господа избавить меня от этой ужасной тоски — дабы я смог вновь обрести самого себя, смог ощутить все то, что он мне еще оставил, — искренние и крепкие привязанности, которых я так мало заслуживаю…

Моя милая дочь, скажу кое-что лично тебе в эту минуту полной откровенности…. Клянусь, дочь моя, — во всем, что я говорил в моем письме, нет по отношению к тебе ни тени осуждения, даже самого мягкого, и более того, от начала до конца, нет в нем ни одного слова, которое не было бы воплем сочувствия, — даже слово безрассудство* написано мною с любовью, в попытке установить, засвидетельствовать еще одну связь, еще одно сходство между тобой и твоим несчастным отцом, — да будет безрассудство, коему лишь Господь, милосердный в своем правосудии, знает истинную цену, — а люди, по рукам и ногам скованные своими пристрастиями, всегда выносят приговор несправедливый и неосмысленный.

Но пусть Тот, кому все ведомо и все подвластно, помилует всех… Дочь моя и все, кто меня любит, простите меня…

Женева. 6/18 октября 1864

Друг мой, милый друг мой Александр Иваныч… Уверять ли мне вас, что с той минуты, как я посадил вас в вагон в Петерб<урге>*, — не было дня, не было часу во дне, чтобы мысль о вас покидала меня… Так вы тесно связаны с памятью о ней, а память ее — это то, что чувство голода в голодном, ненасытимо голодном.

Не живется, мой друг Александр Иваныч, не живется… Гноится рана, не заживает… Будь это малодушие, будь это бессилие, мне все равно. Только при ней и для ней я был личностью, только в ее любви, в ее беспредельной ко мне любви я сознавал себя… Теперь я что-то бессмысленно живущее, какое-то живое, мучительное ничтожество… Может быть и то, что в некоторые годы природа в человеке теряет свою целительную силу, что жизнь утрачивает способность возродиться, возобновиться. Все это может быть, но, поверьте мне, друг мой Александр Иваныч, тот только в состоянии оценить мое положение, кому — из тысяч одному — выпала страшная доля — жить четырнадцать лет сряду — ежечасно, ежеминутно — такою любовью, как ее любовь, — и пережить ее…

Теперь все изведано, все решено, — теперь я убедился на опыте, что этой страшной пустоты во мне ничто не наполнит… Чего я не испробовал в течение этих последних недель — и общество, и природа, и наконец самые близкие, родственные привязанности, самое душевное участие в моем горе… Я готов сам себя обвинять в неблагодарности, в бесчувственности, — но лгать не могу — ни на минуту легче не было, как только возвращалось сознание. Всё это приемы опиума, — минутно заглушают боль — но и только. Пройдет действие опиума — и боль все та же. — Только и было мне несколько отрадно, когда, как, напр<имер>, здесь с Петровыми*, которые так любили ее, я мог вдоволь об ней наговориться, — но и этой отрады я скоро буду лишен. — И при том я не могу не чувствовать, что даже и для тех, которые ее любили, это было простое, обыкновенное мимо преходящее горе — а не душевное увечье, как для меня… И тут тоже страшное одиночество.

Друг мой Александр Иваныч, не тяготитесь этим письмом, которое я двадцать раз начинал и сил не хватало кончить… Хотелось бы, помимо слез, обменяться с вами и несколькими словами.

Вот уж скоро месяц я живу на берегах Женевского озера * . — В Лозанне или, лучше сказать, под Лозанною, в местечке Ouchy встретил я целую русскую колонию: кн. Горчакова, графа Киселева * , бывшего посла в Париже, и многих других… Тут-то нам удалось прочитать, благодаря присутствию двух великих княгинь, Елены Павл<овны> и ее дочери * , которые получают «Московские ведомости», великолепные статьи, вызванные брошюрою Schedo-Ferroti… * Удар был электрический. Все было прочувствовано и оценено — и художественное мастерство отделки, и самая сущность содержания. Благодаря этим двум статьям французская брошюра превратилась в огромную услугу, оказанную русскому чувству и русскому делу, а Головнин является чем-то вроде патриотического agent provocateur… [9] Однако же мы не без удовольствия узнали, что Московский университет иначе оценил эту многостороннюю деятельность, отослав ему присланные экземпляры… * Вчера я известился по телеграфу из Дармштадта, что сегодня, 6, выезжают в Ниццу — куда и я скоро отправлюсь… * Кн. Горчаков, кажется, не провожает государя, и свидание с Наполеоном состоится без него… * Впрочем, я имею все возможности предполагать, что все это ограничится обменом вежливостей и что мы удержим за собою весь простор нашего произвола, всю нашу политическую самостоятельность… * чему много будет способствовать самая шаткость и двусмысленность теперешнего положения дел — потому что последняя фаза этого положения, т. е. франко-итальянская конвенция, есть не что иное, как новая уловка упрочить за Наполеоном возможность продлить эту двусмысленную игру, которую он все-таки проиграет… * Но довольно. Мочи нет притворяться, скрепя сердце, говоря с участием о том, что утратило для меня всякое значение! Боже мой, Боже мой, все это было хорошо при ней… — Дайте мне сказать несколько слов вашей милой Марье Александр<овне>.

Ch`ere, bien ch`ere amie. Laissez-moi vous dire ce que vous savez si bien d’ailleurs — c’est que, depuis qu’elle n’est plus l`a, rien n’a de r'ealit'e pour moi que ce qui lui a appartenu, que ce qui a rapport `a elle. Je vous laisse `a juger, apr`es cela, la place que vous tenez dans mon coeur… Ah, que ne donnerais-je pas pour ^etre entre vous et votre mari. Ah oui, il n’y a pour moi que ceux qui l’ont connue et aim'ee — bien qu’`a pr'esent tout le monde me parle d’elle avec un vif int'er^et… trop tard, h'elas, trop tard! Une de celles qui m’a parl'e d’elle avec le plus de sympathie, c’est derni`erement la Grande-Duchesse H'el`ene qui m’a m^eme promis son appui pour ma petite Loele qu’elle verra chez Mad<ame> Trouba `a son retour `a P'etersb<ourg>…* Ah, si ce n’'etaient ses enfants, je sais bien o`u serait maintenant ma place… Rien n’est chang'e — vous le voyez — je suis toujours au lendemain de sa mort… Ecrivez-moi de gr^ace, poste restante, `a Nice — vous et votre mari, s’il en a le temps… J’embrasse et je b'enis vos chers enfants. — Ah, ch`ere amie, je suis bien malheureux.