Чтение онлайн

Вера засмеялась. Сказала:

— Ну вот я пришла. Любопытно было знать, что-то вы мне говорить будете. Как богатые господа про любовь объясняют, — занятно слышать. Поди, и жить без меня не можете? Только и радости в жизни, что я?

— Не смейся, Вера! — крикнул Горелов. — Ты сама сюда пришла, а теперь мы здесь с тобою одни.

Почувствовал, что сказал лишнее. Не знал, как поправить. Держал себя за галстук и натянуто улыбался. Прошла медлительная минута молчания. Вера спросила очень тихо:

— Не боитесь?

И отвела взор в сторону, точно спрятала от Горелова слишком мрачный огонь глаз. Горелов спросил:

— Чего мне бояться?

И захохотал. После тяжелых волнений последних дней теперь ему стало легко и приятно. Вначале, когда он только что увидел Веру, от волнения стало трудно дышать и сильно кололо сердце. Теперь спокойная близость Веры обратила его волнение в глубокую радость, а холодное вино разлилось веселостью по всему телу и делало ровною и сильною слегка ускоренную работу сердца.

Выждав, когда Горелов перестал хохотать, Вера тихо сказала:

— Может быть, я нож принесла.

Горелов беззаботно и весело спросил:

— Ой ли? зарезать меня хочешь?

— Не вас, себя, может быть, зарежу, — все так же тихо говорила Вера. — Враг всегда готов завладеть душою, близко стоит, змеиные речи шепчет, — долго ли до греха? Бога, скажете, вспомнить надо? Так ведь я — заклинательница змей. А когда со змеем переведаться захочешь, так «Отче наш» читать не приходится. Не одолеешь змея, сунет нож в руку, всадишь себе в сердце.

Горелов нахмурился и с удивлением смотрел на нее. Вести печальные разговоры, — разве он затем сюда пришел? Он сказал:

— Я тебе ничего худого не сделаю, зачем тебе резаться? Меня полюбишь, на всю жизнь счастлива будешь.

Вера засмеялась и смотрела на Горелова вдруг засверкавшими глазами.

— Слышала я от кого-то, что в старые годы такие купцы были, — навезут им из Индии слишком много рису, или корицы, или кофе, так они половину товара, а то и больше возьмут да и сожгут, чтобы цена не упала. Вот так купцы были! Сами свой товар жгли, только бы его по дешевым ценам не пустить в продажу, — а то, пожалуй, и беднота привыкнет к заморским сладостям, потом из-за дорогого кофе шуметь станет.

— К чему это ты? — спросил Горелов, улыбаясь ее веселым глазам.

— А к тому, — отвечала Вера, — что и я как такой купец. У нас, бедных девушек, товар — девичья честь, а у иных из нас и более редкий товар — красота. Пожалуй, иногда и неплохо товар уничтожить, чтобы цена ему была выше.

Засмеялась и смотрела на Горелова упоенно-дерзкими глазами. Горелов взволнованно заговорил:

— Твой товар и так дорог. Все за него отдам, ничего не жаль.

— Как в песне поется? — смеючись, сказала Вера.

И пропела:

А потом дразнящим голосом:

— Так ведь то разбойничья песня, Стенькина, не купеческая. Про нашего брата поется.

Горелов говорил:

— Ты пойми, красавица, — для чего мы на свете живем? Для счастья, для радости. Милее радости, счастья ничего нет на свете.

Он говорил это так убежденно и наивно, точно первый раз в жизни изведал это простое влечение к простой радости. Вера низко опустила голову и сказала:

— Счастье — радость! Есть еще счастье — крест! Взвалишь на плечи да и не знаешь, донесешь ли. А донести надо, нельзя бросить. И не знаешь, Христов это крест или беспятый озорничает. Голова закружится от такого счастья.

Горелов кричал:

— Ты головы-то не вешай. Пей, красавица, пей!

И торопливо, проливая золотое вино на белый снег скатерти, долил ее бокал, пока усталая пена, слабо шипя, не сравнялась с краями.

— Иван Андреевич, — вдруг сказала Вера, — а ведь у вас жена есть.

— Я ей дам развод, — сказал Горелов. — Я ее не стою. Она — хорошая, славная, добрая. Я весь век ее обманывал. Легкое у меня сердце, изменчивое. Люблю красавиц и теперь, как в молодости.

Вера нахмурила тяжелые брови. Сказала:

— Других бросали и меня бросите.

— Ну что ж, что бросал! — отвечал Горелов. — На меня ни одна пожаловаться не может, ни одну не обидел.

— Бросили, вот и обида, деньгами не искупишь, — возразила Вера.

— Ты у меня будешь последняя, — сказал Горелов.

Сказал и задумался, словно завороженный печалью своих же слов. С минуту посидели молча. Потом Вера заговорила с непривычною для нее медлительностью:

— Иван Андреевич, на днях вы мне дали золотую монету. Думаете, я ее сберегла? Нет. Она теперь там лежит, на дне Волги.

Вера повела головою и рукою в ту сторону, где слышалось далекое пыхтение буксирного парохода. Горелов посмотрел на нее внимательно. Удивление мелькнуло на его лице и тотчас же сменилось выражением спокойного понимания. Он сказал:

— Да, ты — царица. Что тебе эта монетка! Я тебе все отдам.

Вера усмехнулась. Сказала:

— У вас есть дети.

Горелов ударил кулаком по столу. Гневно крикнул:

— Николай от меня копейки не получит! Я его знать не знаю, и мне до него дела нет.

— Как же сыну-то родному ничего не дать! — с легкою усмешкою сказала Вера.

Горелов гневно говорил:

— Он у матери денег вымогал на пьянство, на непотребство, — ну да не в этом мне его винить, а вот что гнусно: мать ему денег не дала, так он ко мне пришел, на родную мать донес, так о родной матери говорил, как самый последний человек, самый пропащий про мать свою запнется сказать. Мерзок он мне! Не хочу о нем думать, ему свое добро оставлять. Пусть сам себе добывает деньги, как знает.

— А Милочка? — с тою же усмешечкою спросила Вера.

Весь гнев сник с души и с лица Горелова. Его глаза стали веселые, и улыбка ласкова. Он погладил Веру по руке и сказал разнеженным, умиленным голосом:

— Что Милочку вспомнила, спасибо. А только Милочке денег не надо. Она все раздаст. Я ей пожизненную ренту оставлю, чтобы жила — не нуждалась, а раздать денег не могла бы. И Любови Николаевне тоже. Умру, — все твое будет. Только теперь полюби меня.